Миастения.

Федор никогда не любил признавать собственную слабость. Впрочем, он вообще редко задумывался о том, что его тело способно предать его в самый неподходящий момент. Оно было лишь оболочкой, временным пристанищем разума, и Федор не видел причин уделять ему больше внимания, чем требовалось. До тех пор, пока однажды не обнаружил, что даже самые незначительные вещи способны выходить из-под его контроля.

Сначала он не придал этому значения. Всего лишь неприятная мелочь, не заслуживающая внимания. Один глаз по утрам открывался чуть медленнее другого, а к вечеру буквы в книгах начинали расплываться, словно кто-то намеренно стирал их, не позволяя дочитать страницу до конца. Иногда приходилось останавливаться посреди работы, прикрывать глаза и ждать. Чего именно – Федор и сам не знал. Возможно, ему просто требовалось немного времени.

Вскоре появились и другие странности.

Пальцы, прежде послушные и точные, временами начинали дрожать. Голова становилась неожиданно тяжёлой, и удерживать её прямо требовало усилий, которых, казалось бы, не должно было существовать. Порой Фёдор замечал, что его собственный голос звучит непривычно тихо, будто слова теряют силу, едва покинув губы. Тогда он замолкал, позволяя собеседнику заполнить паузу, и с прежней улыбкой продолжал разговор.

Никто ничего не замечал. Или, по крайней мере, никто не говорил об этом вслух.

Фёдор всегда умел скрывать то, что считал нужным скрыть. Он знал, как заставить человека смотреть в другую сторону, как отвлечь внимание незначительной деталью и как превратить собственную ошибку в чужое заблуждение. Однако с каждым днём ему становилось всё труднее применять эти знания к самому себе.

Существовали вещи, которые не поддавались убеждению.

К вечеру они напоминали о себе особенно настойчиво. Веки тяжелели, зрение двоилось, а мышцы словно забывали, для чего были созданы. Иногда Фёдор сидел над раскрытой книгой несколько минут, прежде чем понимал, что уже давно не различает написанных слов. Он мог перечитать один и тот же абзац трижды, но смысл ускользал, оставляя после себя лишь смутное раздражение. Тогда он закрывал книгу. Потом открывал снова. И каждый раз обнаруживал, что дело вовсе не в книге.

Его беспокоило не само недомогание. Боль, если бы она появилась, была бы куда понятнее. Боль можно было измерить, определить ее причину, найти способ заставить ее замолчать. Но здесь не было ничего определённого. Лишь странная, необъяснимая слабость, возникавшая тогда, когда ей вздумается, и исчезавшая прежде, чем Федор успевал понять, что именно произошло.

Она не подчинялась расписанию. Не оставляла следов. Не предупреждала о своём возвращении.

Будто кто-то невидимый медленно учился управлять его телом, осторожно проверяя границы дозволенного.

Однажды вечером Фёдор уронил чашку. Звук разбившегося фарфора показался ему непривычно громким. Он посмотрел на собственную руку, всё ещё сохранявшую положение, в котором должна была находиться чашка, и несколько секунд не двигался. Пальцы медленно согнулись, словно только теперь вспомнили, что от них требовалось.

Фёдор улыбнулся.

– Какая досада.

Он произнёс это почти беззвучно, обращаясь скорее к себе, чем к кому-либо ещё.

Затем наклонился, чтобы собрать осколки. Движение оказалось ошибкой. Мир качнулся, руки ослабли, а привычная лёгкость, с которой он управлялся даже с самыми простыми вещами, куда-то исчезла. Пришлось ухватиться за край стола и замереть, дожидаясь, пока тело вновь станет послушным.

В комнате было тихо.

Слишком тихо, чтобы не услышать собственное дыхание.

Фёдор медленно выпрямился и посмотрел на осколки у своих ног. В их неровных отражениях его лицо казалось искажённым, незнакомым. Он отвернулся прежде, чем успел рассмотреть его получше.

В тот вечер он впервые задумался о том, что, возможно, не всё в этом мире нуждается в чьём-либо разрешении, чтобы произойти.

Мысль была неприятной.

Поэтому он предпочёл о ней забыть.

На следующий день Фёдор вёл себя как обычно. Читал, работал, беседовал с окружающими и улыбался в подходящие моменты. Он лишь стал чаще закрывать глаза, реже вставать из-за стола и избегать лишних движений. На вопросы отвечал уклончиво, ссылаясь на бессонницу и усталость. Его объяснения звучали достаточно убедительно, чтобы никто не стал задавать дополнительных вопросов.

В конце концов, разве можно заподозрить что-то неладное в человеке, который продолжает улыбаться? Впрочем, даже самые тщательно выстроенные иллюзии рано или поздно дают трещину.

Визит к врачу состоялся без особого желания. Фёдор не питал иллюзий относительно медицины, но неизвестность начинала раздражать его сильнее, чем возможный ответ. Он хотел знать, что именно происходит, и был готов принять любое объяснение, если оно окажется достаточно разумным.

Однако услышанное не принесло ему ожидаемого облегчения.

Врач говорил о мышцах, нервных импульсах и нарушении передачи сигналов. Объяснял, почему слабость усиливается после нагрузки, почему одни и те же движения порой даются с разной степенью труда и отчего даже веки могут оказаться неспособны выполнять свою привычную работу. Фёдор слушал молча, изредка задавая уточняющие вопросы.

Он запоминал каждое слово.

И всё же в какой-то момент перестал слышать врача.

Не потому, что устал. Просто зацепился за одну мысль, возникшую где-то на задворках сознания.

Как странно.

Он привык искать чужие слабости, находить уязвимости там, где остальные видели лишь случайности, и использовать даже самые незначительные недостатки в собственных интересах. Но теперь перед ним оказалось нечто, что невозможно было запугать, обмануть или заставить совершить ошибку.

Нечто, что не нуждалось в его согласии.

Когда Фёдор вернулся домой, за окном уже темнело. Он долго сидел за столом, не зажигая лампу, и разглядывал сложенный вчетверо лист бумаги. На нём было написано всего одно слово.

Миастения.

Название казалось почти безобидным. Слишком обыкновенным для того, что постепенно лишало его возможности доверять собственному телу.

Фёдор провёл пальцем по краю листа и тихо усмехнулся.

– Значит, вот как.

Он убрал заключение в ящик, повернул ключ и некоторое время сидел неподвижно. Затем попытался поднять руку, словно желая проверить, насколько охотно та исполнит приказ.

Рука подчинилась. Пока.

Фёдор опустил её на стол и прикрыл глаза.

Он не боялся неизвестности. По крайней мере, так ему всегда казалось. Но теперь неизвестность обрела странную форму: она пряталась за привычными движениями, скрывалась в усталости, появлялась в отражении и исчезала, стоило попытаться поймать её взглядом.

И самое неприятное заключалось в том, что он до сих пор не мог понять, где проходила граница между тем, что ему казалось, и тем, что происходило на самом деле.

Впервые за долгое время Фёдор не стал строить планов на завтра.

Он лишь оставил чашку подальше от края стола, погасил свет и позволил темноте скрыть его лицо.

В конце концов, у каждого противника есть слабое место.

Оставалось выяснить, что делать, если этим противником становишься ты сам.