Между свободой и несвободой

«Это была первая волна. Им ещё сочувствовали... Когда появились мы, сострадание было уже давно исчерпано», – так писал Ремарк о политических эмигрантах предвоенной Европы. То же самое можно сказать и о политических заключённых. Когда их становятся сотни, сложно сопереживать каждому в отдельности. Что уж говорить о людях, которых преследуют без лишения свободы. Кажется, что это победа, что они легко отделались, ведь оправдательных приговоров почти не бывает.

Однако разные формы судебных ограничений накладывают свой отпечаток на жизнь. Для одних остаются почти не замеченными, а других меняют до неузнаваемости. Мы поговорили с фигурантами разных политических дел о том, каково это – жить в условиях «мягкого» наказания или «мягкой» меры пресечения.

Иван Воробьевский, «дело будки федерального значения»

25 лет, активист из Москвы. Получил 1 год 9 месяцев ограничения свободы за вандализм. Повод: плакаты против политических репрессий, приклеенные к зданию Генпрокуратуры летом 2020 года. До приговора находился под запретом определённых действий.

9 августа, 2 часа ночи

Только я начал отходить ко сну, как раздался какой-то грохот в подъезде, а потом стук в дверь. Первая мысль была: опять военкомат. Поэтому решил не открывать и не подавать признаков жизни. Но послышались крики «Откройте, полиция!», а стук становился всё настойчивее. Я украдкой посмотрел в глазок – а там вооружённый спецназ. Предстояло действовать решительно. Я похватал документы, вещи первой необходимости и попытался сбежать через окно — квартира расположена на первом этаже. Интуиция подсказывала, что что-то идёт не так, но было уже поздно. Меня схватили за ногу, и в считанные мгновения я оказался на земле в наручниках.

Мы вернулись к квартире, где спецназовец пять минут не мог открыть дверь обычным ключом. Попав внутрь, он показал мне ордер на обыск и разрешил позвонить. Вместо звонка я написал в чат знакомым активистам. Но не успел заблокировать телефон, как у меня его вырвали. Они заскринили последние вызовы, положили телефон на стол, и он автоматически выключился через 30 секунд. У меня стали требовать пароль. Я не очень сообразил и начал говорить код. Но в последний момент передумал и последние цифры назвал неправильные. Таким образом, дав телефону погаснуть, СОБРовцы упустили много важной информации и железные доказательства по делу.

Общее дело

Очевидно, что я участвовал в акции самым активным образом. Но на суде я это не признал и получил меньший срок. [Подельница] Ольга Мисик упрекала меня, говорила, что нужно идти до конца, но не учла небольшой нюанс. В отличие от неё я почти год носил электронный браслет на ноге, что не добавляло радости к жизни. Поэтому лишние месяцы срока для Оли пройдут незамеченными, а для меня будут ощутимы.

С Олей мы были знакомы с осени 2019 года, в какой-то момент даже стали лучшими друзьями. Но теперь не видимся совсем, и с судебными запретами это не связано. Поначалу казалось: что может сблизить людей сильнее, чем общее уголовное дело! Однако наши дорожки постепенно разошлись, сказалось разительное отличие во взглядах. Бессрочный протест [сообщество активистов] скреплял многих людей, которые казались несовместимыми. Но Бессрочка ушла в прошлое, как и общение с Олей.

Ограниченно свободный образ жизни

С одной стороны, я выпадаю из всех социальных активностей, не могу никуда поехать. Пропускаю тусовки с друзьями за исключением тех случаев, когда они проходят у меня дома. Для неподготовленного человека это болезненно. Но есть и другая сторона: во время уголовного дела я наконец-то нашёл постоянную работу. Как-никак вынужденное заточение стимулирует мыслительные процессы, занятие творчеством. Со мной вышли на связь люди, следившие за моими роликами на YouTube, и предложили поучаствовать в их проекте. Эта новая работа отнимает много сил, зато по-настоящему увлекает. Сейчас я зарабатываю тридцатку в месяц и начинаю жить более-менее по-человечески. Для Москвы это смешные деньги. Но учитывая, что я сыч-одиночка и живу не в съёмной квартире, средств мне хватает.

Также мне помогают правозащитники и общественность. Максимальное поступление было от «Мемориала», они закинули 30 тысяч, за что им отдельная благодарность. Все эти деньги пришлось потратить на адвоката. Периодически приходили донаты от людей, писавших в комментариях к платежу: «Держитесь», «Россия будет свободной» и прочее. Один раз мне сделали перевод с подписью: «На построение светского государства». Не знаю, был ли это целенаправленный троллинг или человек пытался представить систему ценностей усреднённого оппозиционера. Но я никогда не был сторонником светского государства.

Как раз незадолго до уголовного дела я полюбил ночные прогулки. И первое время без них было тяжело, ведь я должен был находиться дома по 16 часов в сутки. Потом ограничения смягчили до 12 часов. Разница была ощутимой, но запреты всё равно не доставляли радости. На Рождество и Пасху я должен был посещать ночные богослужения. Но в рождественскую ночь [следователи] мне такого разрешения не дали. А одно из духовных лиц, близких к нашей семье, не благословило на нарушение запрета. В итоге я сходил в церковь только утром. Когда дело шло к Пасхе, я решил, что пойду в любом случае. Но в этот раз получить разрешение всё-таки удалось.

Вскоре после приговора у меня получилось съездить в Калугу. Оказалось, там живут мои подписчицы с Ютуба, которые и пригласили в гости. Я не имел права выходить из дома раньше 9 утра, а поезд был в 9:40. Пришлось бежать от метро до перрона и заскакивать в вагон в последнюю минуту. На обратном пути была похожая история. Нас начали досматривать при входе на вокзал, пока звучало объявление о том, что экспресс вот-вот отправится. Снова пришлось бежать со всех ног, и это оказался тот же самый поезд и те же самые контролёры. Они узнали нас и пустили без тщательной проверки за несколько секунд до закрытия дверей. Только благодаря этому я не остался в Калуге и не попал потом в СИЗО за нарушение меры пресечения.

Ещё в этом году я сходил на пару несогласованных митингов с браслетом на ноге. Это был прикольный квест. 31 января бродил по Сокольникам — прекрасный протест на задворках. С митинга 21 апреля пришлось быстро свалить: он начинался в 7 вечера, а уже к 9 я должен был вернуться домой согласно решению суда. Всего на этой акции пробыл не дольше 20 минут.

Что делать?

Я придерживаюсь настроения, основоположником которого был английский писатель Честертон. Он выработал идеологию – воинствующий оптимизм. Даже если хорошие ожидания не соответствуют действительности, их всё равно нужно сохранять и строить новую реальность вокруг этого. Увлечение историей помогло мне найти множество примеров выхода из, казалось бы, безнадёжной ситуации. Например, Смутное время. Тогда наше государство могло окончательно исчезнуть, но не тут-то было. И касательно современного протестного движения, туманной Прекрасной России будущего, я призываю всех сохранять пусть неадекватный, но оптимизм.

Анастасия Понькина, «дворцовое дело»

21 год, активистка РСД. Живёт и учится в Ижевске. Обвиняется в хулиганстве за перекрытие дорог на шествии в поддержку Алексея Навального. Находится под подпиской о невыезде. Анастасии грозит до 5 лет лишения свободы.

Свою политическую деятельность я начала относительно недавно. До этого были кухонные возмущения происходящим в стране. Но в 2020 году вступила в РСД, и всё пошло-поехало по накатанной. Я стала организовывать массовые пикеты и участвовать в митингах. Мы требовали остановить репрессии и освободить политзаключённых. Я много читала про дело «Сети» и переживала за Алексея Навального, хотя его политику не совсем поддерживаю. Но я даже не представляла, что репрессии могут коснуться меня лично.

Митинг в Ижевске прошлой зимой собрал больше четырёх тысяч человек. Он стал историческим событием для города, крупнейшей акцией протеста за последние тридцать лет. Конечно, полиция не могла оставить всё это без ответа. Я была на акции как журналистка, вела прямую трансляцию. Суд назначил мне штраф. Придя на апелляцию, адвокат узнал, что административное дело завершено в связи с возбуждением уголовного. Так я стала единственной в городе обвиняемой из-за митинга.

В тот момент я была на работе в Нижнем Новгороде. Узнав новость, сразу сделала перерыв и ушла в истерику. К счастью, меня поддержали друзья, которым я безумно благодарна. Без их поддержки вряд ли справилась бы с тем, что кипело у меня внутри. Ещё в первые два дня я не могла отойти от телефона, потому что постоянно раздавались звонки из различных СМИ.

До предъявления официальных обвинений никаких ограничений не было, и я продолжала жить в Нижнем Новгороде. Потом дали подписку о невыезде из Ижевска. Пришлось вернуться домой, из-за этого планы сильно изменились. Но с учёбой всё хорошо, потому что она проходит дистанционно. Мера пресечения пока никак не мешает этому. С работой были проблемы весной и летом, но сейчас всё устаканилось.

Для семьи уголовное дело стало шоком. Но они мне помогали, помогают и будут помогать, это очень важно. Также благодарю РСД за кампанию поддержки и сбор денег на адвоката. Приятно понимать, что я не забыта, что за моими плечами стоят люди, которые верят в справедливость. Правда есть и хейтеры, которые постоянно пытаются меня задеть. Поначалу это сильно дизморалило, но я свыклась.

Все [участники процесса] понимают абсурдность моего дела — обвинения похожи на художественное сочинение. Но следователями уже проделана работа, задействовано много людей, поэтому нельзя взять и всё прекратить. При этом сами следственные действия проходят в законном ключе благодаря общественной огласке. А судья суперадекватный: он выслушивает обе стороны и принимает нормальные решения. Надеюсь, так и будет продолжаться. Но политические уголовные дела заканчиваются непредсказуемо. Поэтому я не думаю о будущем и решаю проблемы по мере их поступления.

Юлия Галямина, «дадинская статья»

48 лет, политик, преподаватель. Бывшая муниципальный депутат и одна из лидеров кампании против поправок в Конституцию. Приговорена к условному сроку за многократное участие в протестных акциях.

Когда на меня заводили уголовное дело, время было абсолютно психоделическое. Сначала безумный карантин, потом безумные поправки в Конституцию. Но стрессом для меня это не стало, ведь карантин — это отдых, а уголовное дело — сплошное веселье. Все оппозиционные политики, которые только есть, приходили меня поддерживать. Ведь тогда ещё не было столько политических процессов, сколько сейчас. Я извлекла опыт, как можно превращать что-то негативное в праздник.

«Уезжая, ты перестаёшь быть политиком»

Страха у меня нет. Есть понимание, что что-то делать можно, а что-то — нельзя. Я не могу ходить на митинги и призывать к ним — это сразу грозит реальным сроком. И пока что нет событий, участие в которых стоило бы посадки. Каких-то дополнительных «красных линий» мне никто не обозначал. Все [силовики] понимают, что со мной бесполезно разговаривать, что я всё равно буду стоять на своём.

Мыслей об эмиграции не было, но очевидно, что меня принуждали к этому. О возбуждении уголовного дела написали на сайте Следственного комитета, а обыск состоялся только через восемь часов. За это время я могла улететь куда угодно: загранпаспорт на руках, в розыск меня никто не объявлял. Приговор был объявлен в декабре, вступил силу в марте, и только в самом конце мая меня поставили на учёт. То есть ещё полгода я могла спокойно уехать. Но это пустая трата времени: уезжая, ты перестаёшь быть политиком. Правда, не знаю, как бы я поступила, будь у меня маленькие дети. К счастью, они уже взрослые.

Не жертва, а игрок

Не люблю, когда о политике думают как о жертве. Когда людей волнует не его повестка, а преследование. Я никакая не жертва, уголовное дело — это реакция властей на борьбу против поправок в Конституцию, такой ответный ход. Я была единственным политиком федерального уровня, кто принимал активное участие в этой кампании. Нам не хватило ресурсов, чтобы сделать всё более мощно. Но 16 миллионов человек, голосовавших против — это уже неплохо.

Уголовное дело увеличило мою узнаваемость. Но из-за судимости я перестала быть муниципальным депутатом и не смогла баллотироваться в Госдуму, мне запрещено избираться куда-либо до 2028 года. Воспринимаю это как признание высоких шансов на победу [в парламентских выборах].

Условный срок не сильно влияет на мою жизнь, в каком-то смысле стало даже легче. Муниципальная работа занимала очень много времени. А теперь меня избавили от этой рутины, освободив время на большую политику.

Фильм Юлии Галяминой об ограничении свободы: Мой дом — тюрьма: женщины под домашним арестом // Мягкая сила - https://youtu.be/xDOh6ii2iYk 

Алла Гутникова, дело журнала DOXA

23 года, журналистка, переводчица и модель. Обвиняется в вовлечении подростков в опасную деятельность. Повод: ролик о правах студентах, участвующих в митингах. Находится под запретом определённых действий, условия близки к домашнему аресту. Алле грозит до 3 лет лишения свободы.

День Рождения, Евровидение и Шекспир

Мой 23-й день рождения был через десять дней после ареста. Плохо помню тот период: я была в какой-то странной дымке, полусне. В гости пришли человек двадцать. Сначала я серьёзно попросила: «Давайте не будем обсуждать уголовное дело. Поговорим о чём-нибудь другом». Но тогда арест был травмой, кровоточащей раной, которую я безуспешно пыталась забыть. Как только начинался разговор, я говорила только об этом.

В Евровидении я снялась ещё до 14 апреля — номер [певицы Манижи] готовился заранее. В нём зашита красивая идея про многонациональность, важность каждой личности. Позвала меня знакомая продюсерка. Я отправила видео и на время забыла об этом. Сам конкурс смотрела по телеку: было весело, хотя я не особо разделяю ажиотаж по поводу Евровидения.

Уже в условиях домашнего ареста мы с другом умудрились снять фильм про Ромео и Джульетту в современном мире. Это была камерная студенческая работа. Так как мне нельзя пользоваться интернетом, вся съёмочная группа приходила ко мне домой. Тут же располагалось и оборудование.

Что осталось от прежней жизни

Арестовали меня в середине апреля, а диплом нужно было защищать в июне. Я находилась в таком состоянии, что было, конечно, не до защиты. И непонятно, как это сделать технически. Университет на дистанционке, а мне запрещено пользоваться интернетом. В итоге дали академический отпуск. Но я до сих пор не продолжила работу над дипломом, потому что сейчас уже сложно вернуться к тому, что было раньше.

До уголовного дела я преподавала детям английский и social science, тоже на английском языке. Работала редакторкой в DOXA, моделью, актрисой и беби-ситеркой. Раньше была ассистенткой во ВШЭ и продюсеркой в креативном агентстве, волонтёрила переводчицей на кинофестивалях. Многие вещи были мне ужасно интересны. Ничего из этого не удалось сохранить после ареста.

Но появились новые занятия. Недавно делала тестовое задание для одного издательства. Может быть, мы придумаем, как сотрудничать при моих обстоятельствах. Про меня снимают документальное кино, это тоже новый опыт. Я и сама себя часто снимаю. Пишу стихи для Доксы и Ф-письма, занимаюсь переводами. Удивительно: до этого я писала несколько лет, но как будто нужен был домашний арест, чтобы разрешить себе сказать что-то важное.

Прогулки: с 8 до 10

В какой-то момент я поняла: лучше ничего не пытаться успеть за два часа, разрешённые для выхода на улицу. Поэтому я просто гуляю вокруг дома или в сквере. Двух часов также хватает для хорошего разговора.

Раньше я старалась попасть на презентацию литературного журнала, поплавать в бассейне, сходить на День рождения к маме любимого человека. Но много времени уходило на дорогу и хлопоты, а на само мероприятие — от силы полчаса. И только-только я начинала наслаждаться процессом, как оп! – и пора убегать. Как будто у меня строгие родители, и с любой вечеринки надо уходить в восемь вечера.

С прогулками всё зависит ещё и от сезона. Ближе к зиме я почти перестала выходить на улицу. Это плохо влияет на здоровье, в том числе ментальное. У меня как будто сломалась связь с внешним миром. Когда сидишь дома в пижаме, выглядываешь в окно, а там снег и холод, последнее, что хочется сделать, — это пойти гулять.

Но летом у меня были отличные развлечения. Я старалась каждый день быть на улице, ко мне постоянно приезжали друзья. Среди них была семья, для которой я раньше занималась с ребёнком. Я ужасно соскучилась по детям. Поэтому прошу старших друзей, чтобы мне привезли ребёночка.

Я часто думаю, что домашний арест похож на карантин. Там тоже неизвестно, когда всё закончится. Но есть серьёзное различие. Про карантин понятно, зачем ты это делаешь, почему это важно. В случае с уголовным делом не понятно ничего. Во время локдауна ты принадлежишь сам себе. На домашнем аресте это совсем не так. К примеру, можно решить, что сегодня будет день поэзии и отмокания в ванной. Но всё запросто прерывается звонком в дверь и визитом инспектора ФСИН.

Психиатр сказал: «У вас не депрессия, у вас домашний арест»

В первые месяцы уголовного преследования я находилась в тяжёлом ментальном состоянии. Появились фобии: в основном, страх звонков в дверь. У меня начинали дрожать руки, колотиться сердце, холодок по спине. Это была почти истерика, я потом лежала на полу, приходя в себя.

Нужно поблагодарить «Открытое пространство» за бесплатного психолога. Это то, что меня спасает, одна из причин, почему я всё ещё держусь. Я научилась замечать тревогу как накатывающую волну. Это помогает отследить её начало и понять причину. Сейчас я чувствую себя намного лучше и спокойнее.