Между Подольском и Амстердамом

Ай, Пиы, Пиы, Пиы,

Ай, Пиы, Пиы, Пиы

Ай, Пиы, Пиы, Пиы

Хэй! Хэй! Пиы Пиы!

Так или примерно так поет, пританцовывая, молодой парень, редактор газеты, музыкант, одним словом— творческий работник. Нет, не по-корейски. Это он в России, в отделении полиции. Нет, ему не выбили зубы. С ним вообще обращались довольно нежно. Просто у московских ментов теперь шутки такие. И вообще, это все не по-настоящему, это театр. Пьеса “Человек из Подольска” Дмитрия Данилова, в постановке Ольги Окрепиловой, которую недавно показали в Берлине. 

Главный герой живет в Подольске, но любит Амстердам. Редактирует газету “Голос ЮАО” и играет индастриал в группе Liquid Mother. А его, такого классного и креативного, вдруг загребают в полицию. Задержали, привезли, на крики “за что?” отвечают в до боли знакомой манере: “а вот это мы сейчас и узнаем”. И дальше по полной программе со всеми остановками: задают идиотские провоцирующие вопросы (“Место жительства?” —Подольск. Каково население Подольска? Когда Подольск получил статус города?”), заставляют танцевать идиотские танцы и петь идиотские песни, учат правильному обращению к сотрудникам полиции (“Здравия желаю, госпожа капитан!”), ну и, конечно, наручники и дубинка— если пассажир начинает возмущаться, или спрашивать о том, о чем спрашивать не положено. Не правда ли— похоже на то, как нынче ставят пьесы в “продвинутых” театрах Германии? Там тоже— бессмысленные вопросы с бессмысленными ответами, тоже танцы с наручниками, и тоже— одно сплошное Пиы.

Жанр же этой пьесы задается на первых минутах, когда герой в ужасе восклицает: “это какой-то абсурд!”. И получает в ответ прекрасную ментовскую отповедь: “Не любишь абсурд? Любишь, когда все логично, как положено, по правилам? А знаешь, что с тобой надо было сделать по логике, чтобы избежать абсурда? Я тебе скажу. Сначала мы должны были бы тебя отмудохать в мясо, потом найти у тебя пять граммов порошкообразного вещества. Это если по логике, по заведенному. Ну что, любишь логику?”

Герой, повинуясь инстинкту самосохранения, немедленно соглашается, что логику не любит, и предпочитает ей абсурд. И зритель, которому точно также, как и герою, в ближайшие полтора часа некуда будет деваться, признает и принимает: мы тоже выбрали абсурд, и сейчас будем смотреть спектакль про бездушное государство и ментовский беспредел в отношении отдельно взятого креакла с богатым внутренним миром. Здравствуйте, Франц Кафка, родной вы наш: “Замок”, “Процесс”, доброго вечера и вам, Владимир Владимирович (нет, не тот): “Приглашение на казнь”, “Bend Sinister”, рожь-овес. А знаете, что самое лучшее? Что зритель, как и главный герой, в итоге окажется неправ. 

У пьесы ясная структура, понятное действие и выстроенная драматургия, а режиссер Ольга Окрепилова играет с берлинским зрителем в практически фон Триеровскую игру: как в фильме “Догвиль”, где во время показов зрители в кинотеатрах аплодировали расстрелу жителей городка. Так и тут— пока действие набирает ход, симпатии зрителя от “невинно пострадавшего” редактора газеты и музыканта-экспериментатора Николая из Подольска переходят на сторону “злого следователя”, простоватого с виду старшего лейтенанта, и его “доброй” напарницы, экзальтированной капитана Марины. В абсурде, оказывается, есть логика, а в бессмысленных вопросах о населении Подольска и о том, какого цвета дверь в подъезде героя, подтекстом бьется постоянный вызов: “Ты считаешь, что вправе презирать и ненавидеть этот город, эту страну, этих людей? Обоснуй! Докажи, что ты лучше!”. Обосновать герой оказывается не в состоянии. Ответ на вопрос “что лучше, Амстердам или Подольск?” к середине пьесы оказывается уже не так однозначен. А публика, поначалу приготовившаяся сопереживать “социально близкому” творческому работнику Николаю, в итоге смотрится в зеркало, и вряд ли ей нравится то, что она там видит. 

Из недостатков— сама пьеса все же слишком прямолинейна, и чересчур явно прожевывает свою главную мысль. Прочтение текста глазами ничего не добавляет к первому впечатлению, не открывает новых оттенков и граней актуального, интересного, местами очень смешного, но— единственного конфликта произведения. Режиссер, очевидно понимая проблему, как могла скользила по краю между двумя сторонами этого конфликта, и старалась дать зрителю самостоятельно расшифровать месседж автора, а не вкладывать его, нарезанный и высушенный, в рот и уши. Для этого она, например, изъяла из оригинального текста целую реплику, где старший лейтенант, объясняя главному герою его неправоту, начинает разговаривать совсем уж шершавым языком плаката. Отдельный аплодисмент Окрепиловой и актрисе Александре Пятковой за великолепную в своей гротескности сцену, где “капитан Марина”, полная любви к Родине, Подольску и вообще всему миру, как курица неснесенными яйцами, буквально взрывается экзальтацией, и начинает петь свой текст на манер итальянской оперной арии. Это, во-первых, гомерически смешно, а во-вторых, сбивает весь чрезмерный пафос и прямолинейность послания, заключенного в реплике, и наполняет пьесу как раз теми дополнительными смыслами, которые так хотелось прочесть в исходном тексте.

Но все эти мелочи в итоге оказываются совершенно неважны перед лицом простого, как полицейская дубинка, факта: в Берлине стараниями Данилова и Окрепиловой наконец поставили пьесу, которую можно смотреть. Пьесу, рассказывающую внятную современную историю, пусть и специфически российскую— но зато без высоколобой зауми, немотивированных истерик, истерических дерганий а ля Пина Бауш и метания в зал экскрементов. Но и без провинциального вымученного консерватизма в пыльных париках, в сотый раз перепевающего “Дядю Ваню” и “Трех Сестер”, слава Богу, тоже. Хрупкий баланс между Подольском и Амстердамом соблюден, на его острие родился не только оригинальный спектакль, но и высказывание. По-моему, вполне повод для радости. Ай, Пиы, пиы, пиы!