Метафизика войны

В сборнике эссе «Метафизика войны» (Metafisica della guerra, 1935–1941) итальянский традиционалист Юлиус Эвола рассматривает феномен войны со стороны духовного, метафизического опыта. В контексте возможного мирового военного конфликта философский дискурс войны особенно интересен.

После самой разрушительной войны двадцатого века, постмодерн внушил нам, что любая война и борьба ужасна, скатываясь в общественную рефлексию. Общественность смотрела на войну как псевдомарксист, через призму материализма, отрицая любые высшие и духовные аспекты сражений. Эвола считал героизм главным принципом, лежащим в основе оправдания войны со стороны человеческой личности. С метафизической точки зрения возможность познать нечто большее чем жизнь, компенсирует все негативные аспекты войны.

Материалисты-пацифисты доказывают свой статус филистеров, акцентируя внимание лишь на физических разрушениях, избегая любых метафизических взглядов на процесс аннигиляции и разрушения. Однако, если мы углубимся в анализ духа войны, то быстро поймем, что человек, прошедший войну, выживает там, где погибают другие. Оседлав смерть, он становится на порядок выше обычных людей, которые глупо до жути боятся конца. Основываясь на разных теологических учениях и культурах, Эвола смог выразить в тексте настоящий дух войны.

Духовность войны в традициях Запада и Востока

«Наши предки были весьма религиозными смертными» — пишет древнеримский историк Саллюстий. Римская духовность проникала во все аспекты, в том числе и военный. Об этом говорят особые коллегии жрецов в древнем Риме — фециалии. Они следили за сакральностью действий Рима на международной арене, проводили обряды скрепления союзов и мирных соглашений, выступали священными посланниками при переговорах с другими народами. Они требовали у врагов возмещения ущерба и бросали в их сторону окровавленное копьё, начиная справедливую войну. Победа считалась не случайным результатом превосходства в силе или технике, а проявлением свыше, об этом говорит римская богиня Виктория. Сражаясь, воин становился проводником божественной энергии, преодолевающей хаос. Выражение Mors Triumphalis («Триумфальная смерть») тоже носило метафизическое значение. Гибель воина в бою за империю и священный порядок воспринималась как особый статус. Это была не просто трагическая гибель, а восхождение в сонм предков или богов.

Что, впрочем, сходится с нордическим представлением Вальхаллы («Вальхалла» буквально означает «из дворца избранных»), где уготовлено место «свободному» божественному роду и воинам, погибшим в сражениях. В «Саге об Инглингах» Один буквально показывает путь героям к единению с божественным через сакральное самопожертвование. Падшие воины удостоятся чести сражаться на стороне «небесных героев» в битве Рагнарёк («сумерек богов»). Согласно нордической традиции никакая служба Богам не будет настолько искренней, как борьба воина на полях сражений. Даже павшие воины (эйнхерии) продолжают ежедневно сражаться и пировать. Но даже там, где как казалось цель существования — нахождение духовного покоя, вновь находится воинственная часть, которая впрочем, является главной целью у падших героев. Цель эйнхериев — не личный покой, а подготовка к последней битве (Рагнарёк), где они будут сражаться на стороне богов против сил хаоса. Физическая смерть в бою буквально является трансфигурацией. Человек не теряет бытие, а переходит на более высокий, метафизический уровень существования.

Мы можем найти подтверждение идеям Эволы и в европейском Средневековье — особенно в концепции «Священной войны» и духовно-рыцарских орденах (например, Тамплиерах). В трактате «Похвала новому рыцарству» Бернар Клервоский пишет, что рыцарь-христианин, убивая врага в контексте священного долга, совершает не убийство (homicidium), а уничтожение зла (malicidium), при этом непрерывно очищая собственную душу через обеты и аскезу.

Именно из исламской традиции (суфизм и ортодоксальный ислам) Эвола берет разделение на «малую» и «великую» войну (в контексте ислама — джихад).

Малая война (Mors exterior) соответствует “кровавому сражению, ведущемуся материальным оружием против врага, против «варваров», против низшей расы во имя высшего закона, или же, наконец, если война оправдывается религиозными мотивами, против «неверных»…”, как охарактеризовал ее Эвола. Причем количество падших солдат не имеет значения, война все еще остается «малой», поскольку происходит в физическом мире.

Великая/Священная война (Mors interior), наоборот, имеет метафизический, внутренний характер, «эта война ведётся против врага, «варвара», «неверного», которого каждый носит в себе, или который восстаёт всякий раз, когда индивид пытается подчинить всё своё бытие духовному закону» — пишет Юлиус Эвола. Враг в таком случае проявляется через форму низменных страстей, инстинктов и слабостей. Эвола называет это «аскезой, которая всегда была философской целью».

Одним из ключевых текстов для Эволы становится древнеиндийский эпос «Бхагавад-гита», написанный в первую очередь для воинской касты. В нем описывается разговор между воином Арджуной и богом Кришной на поле битвы Курукшетра. Видя во вражеском лагере своих родственников и учителей, Арджуна опускает лук и отказывается сражаться, испытывая сострадание и страх. Кришна напоминает Арджуне, что он принадлежит к касте воинов (кшатриев) и обязан исполнять свой долг (дхарму). Кришна объясняет, что тело смертно, а дух (Атман) вечен — его нельзя убить или уничтожить. Сомнения Арджуны и его жалость к врагам являются недостойными воина слабостями, ведущими к бесчестию. Война в гите трактуется как космический долг (дхарма), где убийство врага на внешнем плане совпадает с уничтожением собственного «я» и земных привязанностей. Здесь малая и священная войны сливаются в одну эфирную силу, буквально как Инь и Ян. Понимание того, что враги уже повержены волею Абсолюта, а воин должен стать лишь бесстрашным исполнителем божественного порядка, свободным от личной вины и кармических последствий является результатом этого слияния. Внешняя война обретает истинный смысл только тогда, когда служит катализатором и символом войны внутренней. Также формулируется принцип «действия без привязанности» (Нишкама-карма): воин должен сражаться не из ненависти, гнева, жажды добычи или славы, а исполняя высший космический порядок, оставаясь абсолютно равнодушным к жизни и смерти, победе или поражению.

Героизм

«Война производит первый отбор; она разделяет сильных и слабых, героев и трусов. Одни погибают, другие утверждают себя. Но этого недостаточно. При героическом опыте могут возникнуть разные типы героизма, разные значения. И от каждой расы следует ожидать особой, специфической реакции» — Пишет Эвола. Война становится ignis essentiae — испытывающий огонь, который обнажает вплоть до «сущности». В качестве примера, философ приводит роман «На западном фронте без перемен» Ремарка и «Максимы о войне» Кентона (Квинтона).

Герои Ремарка видят войну, как нечто стихийное и абстрактное, что можно пройти только превратившись в объект, слепленный из абсолютных инстинктов, как считает Эвола. Итальянский философ сходится с Ремарком в том, что тоже считает войну катарсисом. На войне человек сталкивается лицом к лицу с «чистыми силами», для противостояния им, личности необходимо переродиться, побороть все мелочное и инфантильное. В этот момент у солдата открывается две возможности: «превращение в недочеловека и превращение в сверхчеловека». Первый случай — заразный бешенством зверь, второй — герой в традиционном смысле. Но Эвола указывает, что «Ремарку известен только первый путь».

Рене Кентон, который поначалу может показаться вторым типом, за счет множества ранений и наград, написал «Максимы о войне» на несколько лет ранее Ремарка. Вот некоторые цитаты, на которые Эвола обратил внимание: «В основе каждого существа лежат два мотива: эгоистический, заставляющий сохранять собственную жизнь, и альтруистический, заставляющий забыть себя, принести себя в жертву ради естественной цели, неизвестной ему, но которую он отождествляет с благом для своего вида. Таким образом, слабые, служа своему виду, нападают на более сильных, вопреки благоразумию, без причины, даже без надежды победить. Гений рода приказывает им напасть и рискнуть своей жизнью [...] Мужские и женские особи равно созданы для службы виду. Самцы устроены так, чтобы драться друг с другом [в целях полового отбора]. Война — их естественное состояние, тогда как для самки священным повелением является зачать и затем взрастить […] Герой действует, исходя не из чувства долга, но из любви [т.е. в соответствии с расовыми инстинктами, которым подчинена половая функция]. На войне мужчина перестаёт быть мужчиной, он становится только самцом [...] Война есть часть любви — самцы, кромсая друг друга на куски, хмелеют. Опьянение войны - это опьянение любви. […] Поэтому нет ничего возвышенного ни в герое, ни в героической матери, бросающейся в пламя, чтобы спасти своё дитя: все они — всего лишь прирождённые самцы и самки». У Кентона солдат становится зверем, но не чем-то высшим. «это pitri-yana, тропа тех, кто растворяется в тёмных наследственных силах, а не deva-yana, «путь богов»» — пишет Юлиус Эвола.

Юлиус Эвола определяет героизм не как моральный долг или патриотический аффект, а как инициатический инструмент — способ прорыва человека сквозь эгоизм и материальное существование к сверхчеловеческому, духовному бытию. Но Витальный героизм из примеров движим эмоциями, слабостями, ненавистью к врагу или жаждой земной славы. По сути, он не освобождает человека от рабства материального мира, а лишь слепо расходует его биологическую энергию.

Апеллируя к ранее рассмотренным традициям, в которых биологическое и надбиологическое находятся в гармонии, Эвола выводит положительный результат после испытания войной: героический опыт, и вообще, опыт риска, битвы, смертельного напряжения приводит личность к такой внутренней кульминации, в которой крайняя интенсивность жизни (как биологического элемента) превращается в нечто большее-чем-жизнь (надбиологический элемент)». Преодолевая страх смерти и жертвуя собой ради высшего принципа, человек вырывается из серости будничного существования, становясь выше не только инстинктивной массы, но и своей сущности.

Война и кастовая иерархия

У Юлиуса Эволы война не имеет единого постоянного смысла: её характер, цель и духовная ценность напрямую зависят от того, какая каста доминирует в обществе. Опираясь на индийскую систему четырёх варн и концепцию исторического регресса (инволюции), Эвола показывает, как вырождение социальной иерархии приводит к вырождению самой природы войны.

Самой высшей касте (жрецы/брахманы) соответствует Священная война. Это высшая, сакральная форма конфликта, характерная для Древнего мира и традиционных цивилизаций. Война ведется как религиозный ритуал ради утверждения Божественного порядка над хаосом. Для воина это прямой путь к трансцендентности и духовному освобождению. Он выступает не просто бойцом, а орудием высших сил.

К касте воинов (Кшатрии) — Героическая война. Для Эволы это уже аристократическая война, присущая эпохам монархий, античных империй и средневекового рыцарства. Двигателем конфликта становятся понятия чести, верности, личной доблести, воинского долга (дхармы) и верности госудaрю. Такая война становится проверкой характера, проявлением «героического типа» личности и преодолением эгоизма через осознанное самопожертвование.

Для касты торговцев (Вайшьи) философ применил Торговую войну. Это конфликты эпохи капитализма и Нового времени (XVIII–XX века). Война обесценивается и сводится к экономической целесообразности: борьбе за рынки сбыта, ресурсы, деньги и колонии. Внешне она часто маскируется гуманистическими и абстрактными лозунгами, по типу: «защита торговли», «демократия», «прогресс». Воин превращается в наемника или специалиста, обеспечивающего финансовые интересы правящего класса.

Каста слуг (Шудры) подходит под Пролетарскую войну. По словам Эволы, это войны XX века, движимые коллективизмом и безликостью. Война превращается в слепую, механизированную бойню, порожденную классовой ненавистью, массовой психотизацией и технической мощью. Личный героизм вытесняется артиллерийскими дуэлями, анонимным уничтожением и индустриальным масштабом. Солдат становится обезличенным «пушечным мясом», винтиком в технологической машине истребления, лишенным высшей духовной цели.

Эвола выступает с последовательно традиционалистских позиций, критикуя концепции войн и политических режимов своей эпохи. Примечательно, что предложенная им аналитическая оптика сохраняет актуальность и в современном контексте: это ясно прослеживается в идеологическом обосновании текущих конфликтов. Ни одно из государств не предлагает бойцам высшей метафизической цели. Опасение выйти за рамки политкорректности и установки постмодерна (в частности, официальный отказ от идеологий) вынуждают правительства (неосознанно для них же) мотивировать участие в военных действиях защитой капитала или устаревшими догмами.

При этом в эпоху модерна (Эвола писал именно в это время) государство могло объявить войну священной, отправляя воинов на фронт сражаться за то, что выше материального — за идею. Солдаты ощущали себя орудием своего божества. Это божество — вождь, изначально простой человек, избавившийся от слабостей в ходе «священной войны» внутри себя. Он обладал божественными функциями и сакрализовался в глазах обычных солдат. Тем самым модерн стал первой, пробной версией эпохи жреческой касты в новом времени. Постмодерн же табуировал концепцию высшей идеи, объявив её «неполиткорректной».

Смерть и война

Эпоха постмодерна лишила человека права на величественный финал. И речь здесь не только о героической гибели на полях сражений. В новиопском обществе постмодерна смерть превращена в табу, в нечто постыдное и грязное. Они надеются отсрочить неизбежное хотя бы на пару месяцев, на пару дней. Они умирают как скот, ибо живут как скот — без идеи, без высшего смысла, без готовности переступить через себя. Рождаясь, они автоматически проигрывают, умирая, даже не пытаются выиграть, не подчиняют смерть своей воле. Их финал становится бессмысленным угасанием восьмидесятилетнего тела, сходившего под себя, в мокрой постели под писк приборов. Несмотря на естественный шарм у любой смерти, в такой гибели нет ни величия, ни трагедии. Лишь трусость перед небытием. Настоящая смерть сакральна. Она требует воли. Она становится последним манифестом свободного человека против мира физической гнили. Обуздав смерть мы забираем у этого мира право распоряжаться тобой. Человек встречающий её в бою, берущий контроль над собственным концом в свои руки, перестает быть просто биологическим объектом. Война и сознательный выбор срывают кожу обывательского существования. Выстояв, человек подчиняет смерть своей воле, не прибегая к суициду (который также выступает актом утверждения воли, но освобождает в момент гибели). Герой же, прошедший сквозь опыт войны и не опустившийся до уровня инстинктивного животного, обретает экзистенциальную свободу еще при жизни.

Впрочем, гибель на поле боя далеко не всегда сопровождается подлинным героизмом. Зачастую в экстремальных условиях фронта человеком движут не доблесть и долг, а животные инстинкты или абстрактный гуманизм. В подобном состоянии духа солдат не способен стать воином-героем, отдающим жизнь во имя метафизических идеалов. Охваченный низменным страхом за собственную жизнь во время тяжелого наступления, он скорее предпочтет бегство, рискуя пасть от рук своих же соратников. Иная крайность — стремление обывателя казаться «героем» без глубинного преодоления собственных слабостей. В условиях войны подобный псевдогероизм оборачивается лишь сервильностью и неоправданными жертвами. Такая гибель лишена экзистенциального веса и исторической значимости.

Для настоящего воина бой может стать путём к сверхчеловеческому состоянию. Преодолевая страх смерти и жертвуя собой ради высшего принципа, человек вырывается из серости будничного существования. Боец, который вместо сдачи в плен подрывает себя гранатой и забирает жизни врагов, преодолевает мещанскую природу. Гибель на поле боя с правильным внутренним настроем — это преображение (transfiguratio), прорыв к Трансцендентному, сравнимый с духовным посвящением.

«Метафизика войны» Юлиуса Эволы — Это прежде всего радикальная этика духа, противопоставленная мещанскому уютному мирку. В эпоху, когда постмодерн свел человеческое существование к безусловному сохранению биологической жизни любой ценой, взгляд на войну как на духовный опыт выглядит еретическим. Однако именно в этом заключается его главная сила. В конечном счете, дело не в самой войне как материалистическом разрушении, а в способности человека сделать выбор между трусливым угасанием и прорывом к Трансцендентному. Тот, кто обуздал смерть раньше, чем она настигла его, победил эпоху.

Источники:

1. Юлиус Эвола. Метафизика войны