Меня зовут Ксения, мне 32 года, я живу во Франции
Ксения БуржскаяЕсть в этом какое-то противоречие, но нет: когда меня спрашивают, зачем я уехала, я отвечаю, что так сложились обстоятельства, и они действительно сложились так.
Я родилась в Ленинграде, и по всем параметрам я «чисто питерская» девчонка, но Питер для меня слишком медленный и слишком холодный.
Буржская, конечно, не настоящая моя фамилия, так меня с детства называла тетя. Когда я решила, что буду писателем (лет в шесть, наверное), она сказала: «Однажды я приду в магазин и спрошу: где у вас тут книги Буржской? И куплю». До сих пор ждет.
У меня были синие волосы, зеленые волосы, красные волосы, никаких волос, дреды, панк и выбритые виски, и шмотки я носила всегда в клеточку и в полосочку — цветные и вместе. Мама говорила, что я одеваюсь в гардеробной убитого клоуна. Теперь я предпочитаю серые мешки и брошки.
У меня пять татуировок, и все они — о литературных произведениях, которые оказали на меня необратимое влияние.
Я окончила французскую школу, у меня есть дипломы Электротехнического университета, Таусонского университета США, диплом школы Родченко, но всё, чему я научилась на практике, — складывать слова в предложения.
Я работаю сммщиком, у меня свое маленькое бюро, большинство сотрудников которого никогда до встречи со мной не занимались текстами. Эти пишут лучше всех.
Я точно знаю, кто мои люди. Не знаю, почему это знаю: просто ставлю диагноз по аватарке, вот этот — мой.
Я умею ждать. Могу ждать долго. Всю жизнь, если потребуется.
До 29 лет я была поэтом, потом прошло.
Жизнь, как мне кажется, не делает ни одного лишнего движения. Но это не сразу заметно.
Я плохо вожу машину, но мне нравится ехать одной по пустому шоссе, включив на полную мощность хиты нулевых: Земфиру, «Аквариум» или Басту. Особенно во Франции — вокруг Москвы ведь нет никаких пустых шоссе.
Я внимательный и легкий человек. Но и это не сразу заметно.
Моя кошка по имени Моби живет в Москве в удивительном доме, из которого все, кто прожил там год, уезжают на собственную свадьбу за границу. Уже восемь лет подряд: ни одной осечки.
Семье из пятерых человек с детьми нелегко найти подходящую квартиру, но мы нашли: живем в доме-музее архитектора Ле Корбюзье.
Мне не интересны политические и какие бы то ни было срачи, я далека от обсуждения экономических проблем. Люди, львы, орлы и куропатки — это всё, что на самом деле меня интересует. Словом, все жизни.
Я всегда хотела писать, и вот — пишу.
300 жалоб на Париж: подписаться на реалити
![](https://ucarecdn.com/c3c859dc-d944-4278-9450-b8c6b5570073/-/progressive/yes/-/format/jpeg/photo.jpg)
Программный текст из постоянного репертуара.
Один день
Потом приехали в Амстердам. Рейс ранний, было холодно, влажно, хотела поцеловать. Больше ничем не запомнилось.
На завтрак давали яйцо «бенедикт». Между прочим, яйцо «пашот» от яйца «бенедикт» не отличается почти ничем — только голландским соусом, который сделать сложнее, чем спаржу запечь. Сначала тебе надо извернуться и сварить яйцо «пашот» — это непросто, потому что огня то много, то мало, то ты мешаешь воду слишком быстро, то слишком медленно. Или — то уксуса перебор, то нехватка. Короче, я долго мучилась дома с «пашотом», так и не добилась идеального результата. Все, что получается хорошо — получается хорошо случайно. А соус — это я вообще никогда не возьмусь: надо смешать соль, желток, масло, белое вино, лимонный сок. Не слишком ли для одного яйца? Хотя вкусно. В общем, холодно, хотела поцеловать, яйцо «бенедикт» давали на завтрак, и было вкусно.
Вышли на улицу. Я сказала, что погодка не очень в этом городе, не стоит, наверное, сюда переезжать. Она рассказала, как однажды наелась грибов, и с ней разговаривали деревья. Немедленно пошли на поиски говорящих деревьев.
Купили в ларьке мешочек грибов, написано: медиум. Средней тяжести, значит. Продавец за прилавком улыбнулся глазом косым, предложил меню: можно выбрать такие, чтобы деревья не только разговаривали, но еще и танцевали краковяк.
Грибы лежали сухими стручками: ножками похожи на белые, шляпками — на поганки. Вкус оказался грибной, дачный, осенний. Жевались сложно, с горчинкой, но надо! От страха съела один.
Вернулись в отель. Легли на кровать и стали ждать: ничего не происходило. Обнимались, смеялись, и снова ничего не произошло, кроме счастья, но какой это спецэффект?
Вышли на запотевшую улицу, и под ногами пружинил батут, точнее, асфальт, сбоку плыли деревья, точнее, канал, воздух был очень густой, будто бы мыльный: ну как же, ничего ведь не происходит.
Обед пропустили.
Зашли в магазин и купили странных одежд: все садилось идеально, но медленно, обнимало, как одеяло. Просто гуляли. Лениво было все: лепить ртом слова, доливать им голос. Тем временем, стало темнеть, и зажглись огни. Долго плутали по кривым улицам в поисках ужина. Ресторан, надо сказать, мы всегда выбираем столетиями. То народу слишком мало, то слишком много, то наклейки Tripadvisor нет, то чекина в Foursquare, то цены не очень, то атмосфера. См. яйцо «бенедикт». В общем, крутились в улицах, как носки в барабане стиралки, едва уворачиваясь от рук бесконечных шлюх.
Тут одна вывеска показалась мне слишком красивой, чтобы не поделиться. Я сказала:
— Смотри. Смотри, какая лисица!
Хотя мне хотелось сказать: «я люблю тебя», как всегда, когда я что-нибудь говорю.
— Да.
Утром следующего дня я обнаружила, что слова вообще не важны.
С той вывески смотрел олень с острыми березовыми рогами.
Природа этого явления мне не ясна, наверное, науке и психологии есть что про это сказать, но мне это все напоминает коробку с бижутерией: значками, бусами, пуговицами, фигней всякой, которые и носить не будешь, и выбросить жалко — просто открываешь иногда, рассматриваешь и удивляешься. Цветные камешки в горсти сухого песка.
Я сижу на полу холла гостиницы «Прибалтийская» и мне страшно идти в номер, потому что я не могу спать в полной темноте. Меня тошнит в раковину модной галереи современного искусства на «Арме» после дня рождения подруги. Я встаю с кровати 1-го января 2000 года и иду разогревать в микроволновке котлету по-киевски. Я сижу на качелях, заросших травой, и слушаю первый в своей жизни альбом группы «Сплин». Я торчу на спинке дивана в окружении «взрослой» вечеринки старшей сестры, и знакомлюсь с тем, что существует группа «Агата Кристи» и поцелуи взасос. Я хожу по Парижу с одноклассниками и выбираю сувенир своему парню, которого у меня даже нет, в итоге покупаю открывашку с Эйфелевой башней. Мы едем в троллейбусе с лучшей подругой, и она говорит, что слушает рок. Я лежу в коридоре на диване, потому что у меня нет своей комнаты, а очень хочется. Лежу и думаю, что если нацепить на ноги прокладки, можно передвигаться по квартире шепотом. Мы с сестрой пришли в огромный супермаркет в Игналине, и я стащила с кассы резинового пупсика-негра. Я иду по коридору восстановительного санатория «Огонек» в ожидании контрольного снимка, и сжимаю в ладони розовую свинку-талисман, от которой больно руке. Я сижу на берегу большой и прозрачной реки Местерьярви вечером после родительского дня и ем Скиттлс, зеленые — самые вкусные. Я делаю вид, что делаю уроки, а на самом деле, записываю на магнитофон свою беседу на два голоса: мой и моего воображаемого брата Тимы, который на самом деле мой кот. Я принесла в школу Конан Дойля и читаю его на перемене не потому, что очень интересно, а потому что я умная, вот так. Учительница литературы держит в руке книгу и читает из нее, и корешок в ее руке немного мнется, потому что он еще старый, тряпочный. Я выхожу утром после пьяной вечеринки из чужого дома прямо на зимний берег Финского залива, и пишу палочкой на песке имя. Я сижу на уроке и смотрю в окно: в соседнем доме кто-то вешает белье, и я думаю, что это круто — быть сейчас дома. Я пью Спрайт на пивном фестивале, а на ногах у меня кроссовки для бега, хотя я не бегаю. Я стою вся мокрая в грязи на фестивале «Нашествие» и чувствую, что счастье настолько переполняет меня, что я больше сюда никогда не приеду на всякий случай. Я стою в Автово во мраке стеклянных колонн, и пишу стопервое письмо о любви, которое никогда не отправлю, писать на весу неудобно, и я пытаюсь писать на колонне, но там рельеф. Я читаю Довлатова в метро по пути с одной конечной станции на другую и вдруг выясняю, что станцию на том конце строил Довлатов. Я просыпаюсь утром, а бабушка уже на кухне печет пирог. Я пью вино в дорогом московском баре, вечером у меня поезд, а сейчас я слушаю живой аккордеон. Ко мне приехала подруга, и еще одна подруга, и еще, мы все спим: кто на матрасе, кто на полу, и я чувствую, что это хорошо и правильно — все дома. Я просыпаюсь утром в Москве, а деревья все белые, и так тихо, что слышно, как тает время.
Это можно продолжать бесконечно и написать целую книгу, которая будет музеем — кладовой вырванных из контекста воспоминаний. Почему эти, а не другие? Не понимаю.
Что такое Мистраль
Нынче ветрено и волны с перехлестом
Вот вы все жалуетесь на весенний (и летний) снег, а снег же это приятная в сущности вещь. Он красиво сыплется, забавно хрустит, и от него довольно легко укрыться: шапочку надел, капюшон сверху накинул, руки поглубже в карманы уложил — и все, нет никакого снега. Только тишина и хруст.
Иное дело ветер. Он раздражает. Нет: он прямо бесит. Мало того, что дует одновременно в рожу, в спину и в трусы, он еще противно шумит и завывает в щелях дверей, превращаясь в тревожный звук. От него мерзнут ноги и слезятся глаза, он выворачивает наизнанку зонты и вырывает волосы (тафт-три-погоды — херня, не знаю, на какой случай он рассчитан, но от Мистраля спасу нет).
Некоторые любители говорят: ты ничего не понимаешь. Выйди и иди, поднимись в Мистраль на самую высокую гору, чтобы ветер дул сквозь тебя, закрой глаза и отдайся ему, он так прочищает мозг!
Не знаю, что он там прочищает, помойки потрошит — это точно. Выходишь, а в лицо тебе летят банки и коробки, мешки и скамейки, говно и носки. Говорят, местные суды даже могут смягчить наказание человеку, который совершил преступление во время Мистраля.
Саша Черный про все это написал бы так (тем более, что он именно так и написал):
У моря ли сядешь — лопочет песок,
Струится за шиворот, хлещет в висок,
Колючие брызги врываются в нос,
И ветер горланит, как пьяный матрос.
Дело было так: прекрасной свежей теплой ранней осенью (или поздней весной) я выходила из школы после субботних уроков, на улице шел дождь (место действия: Петербург). Одета я была как-то не по погоде, до дома предстояло еще добраться: выйти из школы, дойти до остановки, основательно подождать троллейбус, покинуть его через полчаса и еще две остановки идти дворами.
Короче, хорошо бы иметь зонт, но зонта у меня не было отродясь. В школьной столовке я купила ватрушку с творогом или, может быть, полоску с повидлом, и тут взгляд мой пал на одинокий зонт, который висел на пустынной вешалке в рекреации. То есть, даже не в раздевалке. Обычно на этой вешалке висело ничего или потерянная сменка, но на сей раз там присутствовал зонт. Складной, маленький, бледного дымчатого цвета с грязными разводами, зонт был совершенно не первой свежести и не первой красоты. Оттенками серого он полностью отражал прогноз погоды на ближайшие сутки, а размером — возможности моих рук. Его круглая ручка идеально легла в ладонь, как будто его придумали в Apple. Ну, вы понимаете: судьба протянула его мне, и я не смогла не взять.
С тех пор я едва ли хоть раз выходила под дождь с зонтом — неудобно это, лениво и бессмысленно, но: из 1996-го года через границы и время я протащила свой зонт в сегодняшний влажный Марсель. И каждый раз когда я вижу его, извлекая со дна шкафов и кладовок, я думаю о том дне внутри прекрасной свежей теплой осени (или поздней весны), когда все только начиналось, расцветало, мокло, пахло грозой и липой, из окон звучало радио, я ела румяную плюшку с творогом или полоску с повидлом, и волосы мои были мокрыми от дождя, а в руке я держала по-прежнему сложенный зонт, мой зонт — такой же мой, как встреченные позже моя кошка и моя квартира, моя балерина из фарфора и моя шапка, словом, такие вещи, которые сразу узнаешь, но, в общем, так и не знаешь, что с ними делать.