Mensonge

              Очки лежали в самом обычном для них месте: пять сантиметров от края прикроватной тумбочки. Идеально расположение, чтобы в утренних потемках протягивать руку из-под одеяла и сразу хватать их.

И очки были самыми обычными. В толстой прямоугольной оправе красовались два изрядно потертых стекла, на пластиковой душке был выгравирован серийный номер и надпись «сделано в СССР».

Февраль в головах многих был самым ужасным месяцем. Прошли радостные новогодние гуляния, елки были безжалостно выброшены, а украшения убраны на антресоль до следующего декабря, пришли бесконечные холодные дни. Радует, что второй месяц года самый короткий.

Утро февраля звучит еще более удручающе. Почти вся страна вставала по будильнику в шесть часов утра, одевалась в заготовленные вещи, заваривала кофе и вылетала на работу. Квартира номер 32 не была исключением.

На кухне за плитой стояла невысокая женщина. Она носилась с туркой от холодильника к шкафчикам, будто вся поглощённая этим занятием. Каждое движение казалось хаотичным, но в действительности все они были годами отработаны на этой самой кухне. Отвлечь от этой утренней рутины мог только тихо зашедший растрепанный муж.

— Миш, ты бы хоть побрился, — она провела тыльной стороной ладони по подбородку мужчины.

— Ох, — Михаил также прикоснулся к своему лицу. — Я уже ничего не вижу без очков, Тань.

 Мужчина поправил галстук и все также тихо сел за стол. Дожидаясь своего кофе, Михаил засмотрелся на золотистые кудри жены. Он смутно представлял, насколько сложно за ними ухаживать. Это ж вымыть, накрутить бигуди, высушить, расчесать…

Из потока мыслей его выдернул стук дна кружки о стол:

 —  Прошу! Черный, без сахара и молока, — Татьяна села рядом, держа в руках чашку с тем же напитком.

Нахлынули старые воспоминания…

Лето семьдесят второго было аномально жарким. В Москве на площади Дзержинского в доме номер два в душном кабинете сидел молодой сотрудник КГБ Кузнецов Михаил Владимирович. С утра ему сообщили, что за соседний свободный стол определят новенького из Горькова.

Не то чтобы Михаил не любил людей, но он до последнего надеялся, что соседа к нему в кабинет подсадят не скоро. Как говорит народная мудрость, меньше народа — больше кислорода.

Где-то в девять тридцать дверь кабинета отварилась без стука. На пороге оказался высокий молодой человек в форме. Весь собой красавец: ясные голубые глаза, широкие плечи и длинные золотые кудри. И занесло же такого работать в госбезопасности.

— Валерий Иванович Стаханов. Можно просто «Валя», —мужчина сразу же протянул новому товарищу руку.

— Прям как труженик шахт? — фамилия правда выделяла ее обладателя. — Кузнецов Михаил Владимирович, — Валя не отпускал руку, будто диалог еще не был закончен. —  Можно «Миша», — выдавил он кое-как.

— Приятно познакомится! — Стаханов наконец-то разжал руку и направился к своему месту.

Их работа была непыльной. Было необходимо просматривать дела сотрудников разный ведомств, пытаться найти странности в биографии и докладывать начальству при обнаружении чего-то антисоветсого. Справится даже октябренок. Единственное, что мешало выполнению гражданского долга — жара за окном, с которой не справлялся даже Харьковский ВЭ-1.

Летели недели. С переводом Стаханова в столицу мало что поменялось в жизни Михаила. Разве что увеличилось количество белого шума, который приходилось фильтровать. Это ничуть не раздражало, просто было необычно после месяцев работы в одиночку.

— Миш, я тут заметил, ­— Валера часто отвлекался, начиная праздные диалоги. Удивительно, как он получил эту должность. — Ты пьешь черный кофе без сахара и молока? Это ж умереть можно!

— На вкус и цвет, — Михаил Владимирович терять время не любил.

— Ты и мороженное, наверное, не любишь, — протянул Стаханов, возвращаясь к документу, который он крутил со всех сторон уже битый час.

— Почему не люблю? Люблю. — Кузнецов немного задумался, оглядел папки, которые уже успел перебрать за сегодня. — Пломбир за девятнадцать копеек.

— Пойдем тогда после смены в сад? Если у тебя нет дел.

Конечно, у Миши не было дел. Но следовало сделать задумчивый вид, чтобы показать собственную важность и занятость. Как бы Кузнецов не любил звенящий в голос, но Стаханов стал для него единственным товарищем в этой незнакомой Москве.

— А в Горьком совмещают черный кофе и мороженное?

— Какая гадость! — Возмутился Валерий, но на подкорке сознания зафиксировал это сочетание.

В шесть часов в александровской саду было не так жарко. Вокруг гуляли немногочисленные туристы и жители столицы, также освободившиеся от рабочего бремени.

Пломбир долго не таял в руках. Высокое качество? Скорее высокая скорость его поедания. Валера управился со стаканчиком буквально укуса за четыре. Михаил действительно считал! Он часто наблюдал за действиями своего товарища. Изначально из общей настороженности ко всем незнакомцам, а после из какой-то увлеченности личностью Стаханова. Все действия Валеры были очень плавными, словно он находился в бесконечном танце, чувствовал свое тело на сто десять процентов. Все-таки не за красивые глазки его взяли на эту работу, навыки Вали наверняка понадобятся на какой-нибудь специальной операции по поимке шпиона.

— У тебя течет! — Кузнецов витал в облаках, потому не заметил, как по пальцам потекла сладко-холодная каша. ­­— Дай помогу.

В следующую секунду Валерий вытирал чистым носовым платком запачканные пальцы сослуживца, которому оставалось только за раз проглотить остатки сладости.

Оставшаяся прогулка прошла без эксцессов. Валера много рассказывал про Горький, про Кремль и памятники Максиму Горькому. В свою очередь Михаил вставлял какие-то факты про Москву. Чаще про места, мимо которых они проходили в тот момент. Михаил не уточнял, что сам является гостем столицы.

В какой-то момент из диалог зашел о семье. В поле себе обыденная тема. Как оказалось, у Валеры была только мать, которая после его перевода в Москву уехала жить в деревню, хотя он предлагал переехать за ним.

— Миш, — шаг Валеры был шире потому шел он чуть спереди. — А у тебя есть невеста?

Самый странный вопрос, который у Михаила спрашивали все родственники и коллеги. Стаханов увы не стал исключением. Вот и почему людишкам так интересно знать про личную жизнь каждого проходимого мимо гражданина или гражданки.

— А тебя твоя в Горьком ждет? — Кузнецов решил отвечать на неудобные вопросы еще более неудобными. — Иль бросили тебя, потому решил заняться карьерой?

— Нет, — как-то прохладно ответил собеседник. — Я вообще жениться не хочу. Я по-другому люблю.

«Что еще за по-другому?» — тут же подумал Михаил, но озвучить вопрос не решился. ­— «Знаем мы ваши по-другому. Поматросить и бросить! Пообещать какой-нибудь комсомолке женитьбу, а с утра усвистать в ГДР в командировку, а там приласкать на груди какую-нибудь немку.»

— Я тоже не сторонник брака, — осмелев, сказал крамольную мысль Кузнецовы. — Опасная и нервная у нас профессия. А жена и дети переживательные создания.

— Захотят пережуют, — как-то грубовато засмеялся Валя. – С потрохами.

Площадь Маяковского к вечеру наполнилась пенсионерами, промышлявшими шахматами. Валера долгое время вглядывался в каждую играющую пару, потом с некой грустью в глазах поковылял к дому. Миша на долю секунды завис, также вглядываясь в играющих людей, потом прибавил шаг, чтобы поравняться с коллегой.

Стаханов, как оказалось, жил в Гостинице КГБ. Это весьма логично. Он был новоприезжим, к тому же недостаточно долго работал, чтобы получить квартиру в собственное пользование.

— Приходи ко мне во вторник вечером, — перед закрытием дверей выкрикнул Валерий. — У меня будет день рождения. А в Москве у меня пока никого кроме тебя нет.

Михаил придет. Обязательно придет. Нужно же платок человеку отдать.

Михаил пришел. С новыми шахматами в качестве подарка. Он отличался особой организованностью в делах. Всегда приходил ровно в назначенное время, стараясь и не опаздывать, и не смущать ранним приходом.

Валера все еще копошился на кухне с праздничным обедом. Где-то не в новогодний сезон он смог надыбать черной икры. Значит точно на хорошем счету у руководства.

— Ты рановато как-то, — засмеялся Валя, только доставая печенье в форме тыкв из духовки.

Миша сел за маленький круглый столик и огляделся. Кухню сложно было назвать маленькой, она была очень маленькой. Это не проблема, если живешь один. Кухня Кузнецова была плюс минус такой же, может чуть светлее. На стене висел отрывной календарик. Удобная вещь: отрываешь каждый день и заодно читаешь время восхода, заката и праздник, если сегодня что-то празднуется. «30 октября» было выведено на листе. Михаил засомневался.

— Сегодня же тридцать первое, — в замешательстве он посмотрел на товарища, который кружился вокруг духовки.

— Ой, я все время забываю про эту штуку, — отмахнулся Валя. — Оторви дату, пожалуйста.

Миша выполнил просьбу, скомкав бумажку с числом 30 у себя в кармане. Тридцать первое число… Возможно молодой человек как-то глубоко замечтался, раз перестал воспринимать болтовню именинника, очнувшись лишь от глухого стука кружки о дерево стола.

— Ты всегда пьешь американо, — будто бы жаловался Стаханов, насыпая в свой чай некультурное количество сахара.

— Спасибо.

Михаил хотел залпом осушить кружку, но в горле как будто бы застрял ком. Пазл сложился.

— Валь, где у тебя уборная? — криво улыбнулся гость, прекрасно понимающий планировку дома.

— А зачем тебе, — Валерий стал в дверном проеме.

— Да так, умыться, — дело пахло жареным. — Помнишь нашу первую встречу?

— Уж как забыть, — Стаханов убрал прядь волос за ухо. — Сидел один напыщенный индюк в углу кабинета.

— Ты сказал: «Валерий Иванович Стаханов. Можно просто Валя», — резко взгляд Михаила стал ясным. — Только ты ошибся. У нас в союзе Валя от Валентина краткая форма.

В следующий момент руки шпиона сжимали горло агента кгб. Кузнецов успел сделать два выстрела прежде, чем потерять сознание.

— Черный, без сахара и молока, — повторил Михаил, всматриваясь во тьму напитка. — До сих пор не понимаю, как можно было сказать «американо» и готовить печенье в форме тыкв 31 октября.

— Валя знал, что ты такой же, как и он, — женщина сложила губы в тонкой полуулыбке, ей самой не нравилась эта ситуация. — Notre objectif est de rester ici aussi longtemps que possible. Vous avez suivi les ordres. C’est votre devoir envers votre patrie[1].

— Я бы мог просто не вмешиваться, — Мишель продолжал самокопания. — Я поступил аморально, сдав его.

— И тогда в скором времени он бы раскрыл тебя. А может и меня. Тебя бы он кгбшникам не сдал, но меня, — она любила переводить разговор в другое русло, театрально скрещивая руки на груди. — Мораль… Наша жизнь — это побег от врожденного промывания мозгов под названием «мораль», ­— мушар встала из-за стола, она уже давно устала отыгрывать роль хорошей жены, слушать бесконечное нытье о днях минувших. Для нее всё, что происходило в союзе было очень большой театральной сценой. Ей, в отличие от ее фиктивного мужа, хватало ума не привязываться к людям и просто выполнять указания французского правительства. — К счастью, я предпочитаю свободу души.

[1] Наша цель - продержаться здесь как можно дольше, Ты выполнял приказ. Это твой долг перед родиной. (с фр)