Медовый полумесяц

1

– Обида – с силой запущенный бумеранг. Представили? А прощение – возвращение этой силы назад.

– А нельзя ли яснее? – попросил я устало. – Я сейчас явно не в том состоянии, чтобы читать между строк.

– Разумеется. Обижаясь, мы отдаем обидчику нашу силу. Прощая, забираем обратно.

– Понял. Только вот беда. Как раз этих сил мне и недостает, чтобы простить.

Нахмурившись, я наклонился всем корпусом вперед и опустил тяжелую голову на руки. Психолог кивнула. Перекинула ногу на ногу и поправила подушку у себя за спиной. Устраивалась поудобнее, зная, что я вот-вот провалюсь в задумчивость и надолго замолчу. 

А молчал я всякий раз, когда речь заходила о сестре, которая рано оборвала связь с семьей. В начале терапии я сразу дал понять, что сестра – табуированная тема. Своим поступком она вычеркнула нас из жизни. Скажем так: ее больше нет, и это не обсуждается.

К психологу я пришел совсем с другой проблемой: на протяжении многих лет я рисовал повсюду странный знак. Ручкой на бумаге, пальцем на запотевшем стекле, даже во снах. Постоянно выводил полумесяц. Испорченные школьные тетради, важные документы. Косые взгляды, когда я подолгу возил ложкой в каше, рисуя этот знак. С годами привычка стала только навязчивей. Настоящее наваждение.

Я боялся, вдруг это связано с религиозным самоопределением. Но был вполне счастлив и доволен своей конфессией. Отучившись в семинарии, к своим тридцати годам я вызывал доверие и уважение прихожан небольшой церкви, где работал священником. 

Я бы и дальше жил, игнорируя этот знак, но однажды обжегся: у всех на виду во время проповеди стал рисовать его пальцем, прямо на Библии. Опомнившись, впопыхах закончил читать и тут же ушел. Испытав ужасный стыд, решил пойти исповедаться. Но ведь рисование не считается грехом, так в чем же виниться? Вот и пошел к психологу, выговориться. А заодно избавиться от вездесущего знака.

– Что вы сейчас чувствуете? – прервала молчание психолог.

– Ничего особенного.

Не желая встречаться с ней взглядом, я невольно уставился на ее тоненькие полупрозрачные колготки. Смутившись, перевел глаза на свои тапки. Странностью этого психологического центра было правило снимать обувь и надевать мягкие тапочки. Словно комфорт был обязательным.

От раза к разу я чувствовал себя не в своей тарелке, выворачивая душу перед незнакомой привлекательной женщиной, которая ровно и долго смотрела мне в лицо. Выдержать это не так-то просто. И напрягает почти как тапочки. 

Даже отведя глаза, я ясно чуял в воздухе ее сладкий парфюм, хотя наши кресла стояли довольно далеко друг от друга. Сглотнул слюну и больно прикусил губу. Чистый образ жизни дается непросто.

– Очень сложно исцелиться, не признавая боль, – вздохнула она. – Давайте вернемся к тому дню, в который вас отсылает ощущение обиды и бессилия. Закройте глаза. Что это за переживание? Перескажите мне его, досконально. Что-то подсказывает, там и спрятан наш ключ к разгадке.

2

– Конец августа, Барселона, – начал я, откинувшись в кресле и прикрыв глаза. – Мне тринадцать.

Полдень, жара. Накупавшись, ем рис с креветками в прибрежной забегаловке под зонтиком. Сестра сидит за столиком напротив и подливает мне фруктовое вино. Ей уже девятнадцать, и нам продают алкоголь и сигареты. Она смеется, протяжно и долго, до слез. При смехе у нее в глазах часто блестят слезы. Лера. Длинноволосая, загорелая и солнечная. Мы только вдвоем. Вдвоем на целом свете.

Лера здесь уже пятый год: поступила в колледж искусств. Родители не возражали: так меньше хлопот, им легче любить ее на расстоянии. Я же ужасно скучал и вычеркивал в календарике дни до приезда. С каждым днем восторг нарастал. Жил ожиданием, когда закончится учеба и меня отправят на все каникулы к сестре.

Барселона… Летняя праздность и фрукты, фонтаны и воркующие голуби на площадях. Пальмы, велосипеды. Прогулки, заплывы, посиделки до ночи. Все это – наше, как на ладони.

Правда, не всегда мы с ней вдвоем. Этим летом Лера завела нового ухажера, и мы живем в его трейлере, чтобы не оставлять в общаге разных улик. Сестра обожает мужчин. Курить траву, слушать музыку и стонать за перегородкой. Все это про Леру. Когда с ними, она другая. Чужая. Само собой, я ревновал. Но родителям не ябедничал. Отец религиозный и строгих взглядов. В этом я в него.

– Лер, зацени! – сняв мотоциклетный шлем, к нам за столик прыгнул ее коренастый бородатый ухажер, тоже русский студент.

Он смачно чмокнул сестру в пятнышко на шее и ткнул ей в нос телефон. А сам развалился на стуле, раскинув ноги. Со мной он и не поздоровался, лишь потрепав по голове.

– Я слышала про этот фестиваль! – воскликнула Лера, в ее черных глазах запрыгали бесята-огоньки. – Это где весь город…

– Обстреливает друг друга спелыми томатами! – договорил тот. – Погнали? Выплеснем энергию! 

– Сегодня? Ты шутишь? – спросив это, сестра мельком взглянула на меня. Губы ее сжались в тонкую полоску.

– Нас не будет всего пару дней. Купи ему хлопьев и мороженого. Он ведь не проболтается твоим предкам?

– Я поеду с вами! – возразил я, вскочив.

– Не выйдет, дружище, – ответил ухажер и махнул на мотоцикл. – Ты хоть и малой, втроем на серпантине слишком опасно.

Сестра уехала тем же вечером. Она собралась очень быстро, закинув в рюкзак пару футболок и косметичку. Избегала смотреть мне в глаза и даже не обняла на прощанье. Оставила еды и ключи от общаги. Попросила не высовываться. Мол, скоро вернется и еще успеем нагуляться: до приезда родителей оставалась неделя.

Но так и не вернулась. Я ждал ее в душной пустой общаге целых три дня. Слонялся туда-сюда по коридорам. Ел хлопья с молоком и смотрел в окно. Валялся и играл в приставку. Потом сбежал с территории. Решил, она вернулась и развлекается в трейлере своего ухажера, забыв про меня.

Но когда я пришел туда поздно ночью (трейлер был за городом, я шел по трассе пешком), было темно и глухо. Опустившись на траву, я так и остался сидеть. Представлял ее в томатных ошмётках и перепачканной одежде. Визжащую до слез. А может, она разбилась, гадал я. Ярко-желтый, в небе сверкал…

3

– Полумесяц! – выкрикнул я, выдергивая себя из транса воспоминания. – Это он, не правда ли? Та часть, что видна. А другая сторона остается сокрыта…

– Как вы себя чувствуете? – ни с того ни с сего спросила психолог.

Я задумался. 

– Как выжатый лимон. Это очень тяжелое воспоминание. Я разбит.

– Вероятно, мы еще не достигли цели.

Я замолчал и протер глаза. Поглядел на свои дрожащие пальцы. Воспоминание и правда засосало меня воронкой. Но вот он я, выплыл: тридцатилетний священник в кабинете психолога. Рано потерявший сестру и навязчиво рисующий причудливый полумесяц, значение которого не понимаю, как ни бьюсь.

– Сейчас проверим, – сказала она, вставая. – Самое время поговорить с сестрой. Принесу реквизит.

Я невольно вздрогнул. Ведь это был не спиритический сеанс. Психолог вернулась со стулом и поставила его сбоку, между нашими креслами. Я шумно вздохнул. Мне доводилось слышать о странных играх в арсенале психологов, слышал я и про «пустой стул».

– Вы же знаете, – начал отпираться я. – В фантазиях я не силен...

– Послушайте. Иногда нашу жизнь круто меняет одна мелочь. Обида, запрятанная глубоко внутри, формирует последующие годы. Подчиняет своей слепой воле, складываясь в паттерн. Ваша задача – проговорить эту обиду. Этот стул – не пустой. Здесь сидит ваша сестра. Поговорите с ней.

Я уставился на деревянную спинку стула, пытаясь представить на нем Леру. Подвижную, загорелую и смеющуюся. Нет, сейчас она уже не такая. 

– Лерочка, – заговорил я, глубоко вдохнув и щурясь на выдуманный образ. – Какая же ты коза! Как ты могла так со мной поступить? Я же – твой единственный брат.

Слова казались нелепыми. Я вдруг громко расхохотался и схватился за живот, который резко скрутило от нервов. В кабинете уже стемнело, горел только торшер напротив пустого стула. Я сглотнул ком в горле и продолжил:

– Лера… Сколько тебя помню, ты всегда была авантюристкой. Никого не стеснялась. Жила, как нравится. Дерзила родителям. Бунтовала, скалила клыки. Прыгала в тачку к первому встречному, мчалась куда-то. А обо мне ты подумала? Нет? А я тебя ждал, столько лет ждал. Даже когда родители сказали, что ты не вернешься. Запретили спрашивать. И даже горевать. Словно тебя и не было. Лучше бы ты разбилась. И все-таки я верил, что ты вернешься.

– Что стало с вашей сестрой? – тихо спросила психолог, когда я умолк.

Едва сдерживая горячие слезы гнева, я повернулся к ней.

– Лера сорвалась. Просто все бросила. Умчав тогда со своим ухажером, пропала. Вылетела из колледжа. Может, пошла по миру. А может, уехала жить куда-то еще.

Дойдя до самого трудного, я перевел дыхание. Меня одолела ужасная жажда, горло пересохло. Собравшись, я продолжил. 

– Нам не оставалось ничего, как забыть ее. И кажется, она была вполне этим довольна. Даже не пыталась выйти на связь. А сегодня, – я достал из внутреннего кармана пиджака открытку и передал психологу. – Я получил от нее пригласительный на свадьбу.

4

– А вы?

– Что – я?

– Вы сами пытались выйти на связь? Писали ей? Пробовали наладить отношения?

– Вы не понимаете. Она нас бросила. Ее любили, а она всех разочаровала. Лера сама выбрала стать изгоем семьи. Что от нее осталось? Одни старые календари с вычеркнутыми датами и ворох фотографий. С того раза я не виделся с ней. Сначала не знал, что с ней стало. Потом – запретил себе знать.

– Кажется, теперь я понимаю, – откликнулась психолог. В ее мягком голосе и правда слышалось неподдельное сочувствие. – Может быть, вы испытываете вину? Обиду на себя.

– На себя?

– У каждой истории есть и другая сторона. Пожалуйста, присядьте на место сестры. Думаю, ей есть, что вам ответить. 

Шокированный, я все же пересел на пустой стул. Скинул тапки, подобрал ноги под себя. Положил руку на сердце, так вдруг захотелось. Язык тела непогрешим. Я помолчал, не мигая глядя на собственное кресло. Откашлялся. 

– Ты вырос другим, – обратился я к себе. – Настолько другим, насколько смог. Похожим на папу. Он-то всегда знал, как жить. Я рада, что и ты знаешь. За твоей спиной – целая система. Куда проще похоронить то, что не вписывается. С глаз долой, не правда ли? Но в одном мы похожи. Мы оба не из тех, кто показывает, что бывает больно.

Раз ты здесь и готов выслушать, я признаюсь первая. Я никогда не была бесстрашной и бесстыдной, как ты меня видел. Это – только фасад. А за ним – раннее расставание с домом, чужая культура и незнакомые люди. Необходимость быть сильной и адаптироваться. Понимаешь? 

И как раз в те моменты, когда другим казалось, что мне море по колено, – я боялась сильнее всего. Тебе ли не знать, каково быть человеком, от которого постоянно чего-то ждут? Напряжение. Я вот не выдержала, слишком силен был внутренний конфликт. Поэтому, если сможешь, прости меня. И приезжай пить вино и есть рис с креветками. Пока мы живы, еще не поздно все наладить.

Договорив, я вскочил со стула и стал мерять шагами комнату. Я знал, что время консультации уже закончилось. 

– Можно еще пару минут? – попросил я.

Психолог кивнула, и я тяжело плюхнулся обратно в свое кресло. В голове плыло.

– Думаю, вы оба тяжело переживали разлуку друг с другом? Поправьте, если я не права.

– Вы правы. И я должен простить. Но не ее, а себя.

Я замолчал, пробуя на вкус это горькое осознание. Да. Лера сама нуждалась в помощи. Нуждалась в настоящей близости. Нуждалась во мне. А я, как и родители, отказывал ей в самом главном. Видеть ее, как есть. Я знал и любил только ту часть Леры, которая сверкает и ясно видна. А другой части и видеть не хотел. Только осуждал. Но теперь я взрослый и у меня есть шанс встать на ее сторону.

– Прощение – бумеранг, – повторила психолог. – Как вы себя чувствуете?

– Готов свернуть горы!

– А поконкретнее?..

– Купить билеты до Барселоны и свадебный подарок. Моя сестренка выходит замуж.

– Я рада, что вам удалось простить.

Перед тем как уйти, я в последний раз взглянул на пустой стул. На Леру, которую видел только я. Улыбаясь, как в детстве, она заправила волосы за уши и откинула голову назад: часто так делала, когда я радовал ее или смешил. И тут только я снова разглядел ее лицо. Сестра словно скинула тяжелую вуаль. На открытой загорелой шее красовалось родимое пятно в форме полумесяца. Оно было золотистое, словно медовое.

Я вспомнил, как любовался им, а ей никогда не признавался. Когда Лера купала меня маленьким, растирая намыленной мочалкой, водил по нему пальцем. И уколы ревности, когда его отмечали другие. Его рассматривали, гладили и целовали многие. Такой далекий. И все-таки – мой. Я это чувствовал.

Сделав глубокий медленный выдох, я словно растаял изнутри. Мышцы полностью размякли, впервые за много лет я ощутил себя так комфортно. В этом кресле и тапочках, перед этой женщиной и пустым стулом. Внутри себя самого.

– Вы хотели бы что-то добавить? Может быть, одной фразой резюмировать сегодняшнюю встречу?

– Да, – ясными глазами я взглянул в лицо психологу. – Теперь я отчетливо вижу мой медовый полумесяц.