Медикаментозное счастье

Ночь за окнами плавилась в огнях мегаполиса, но здесь, на сорок седьмом этаже, она застыла ледяной глыбой. Стеклянные стены превращали пентхаус не в жильё, а в гигантский аквариум, выставленный на обозрение пустому небу. В тёмном стекле, где огни города казались далёкими звездами, мелькнуло отражение — бледное пятно на роскошном шёлке простыней.

Егор смотрел в спину человека у окна. Смотрел уже давно, считая секунды тишины, которая тяжёлым одеялом давила на грудь.

— Ты когда-нибудь любил меня?

Голос сорвался хриплым, простуженным шёпотом. Вопрос повис в воздухе, был слишком странный, неуместный в этом храме отчуждения. Он прозвучал резко, как удар кинжалом, разрезающим дорогую ткань. Тишина впитала его, но эхо ещё гуляло под высокими потолками.

Егор лежал на спине на этих чёртовых шёлковых одеялах, которые холодили кожу, несмотря на тепло тела. Нагота не была интимной — она была унизительной. Обнажённый, как экспонат. Как вещь, которую только что использовали и отложили. Чужие руки грубо крутили им, дёргали за ниточки чувств, и он позволял это, чувствуя себя марионеткой с обрезанными сухожилиями — без права на боль, без надежды на желания. Спина у окна была красивая, широкая, но чужая до мурашек.

Человек стоял со стаканом виски. На теле только дорогие, сшитые на заказ классические брюки, сидевшие безупречно даже сейчас. Тёмная ткань подчёркивала идеальную линию позвоночника. Растрёпанные белые волосы и едва заметная усталость в изгибе плеч — вот и всё, что выдавало в нём живого человека. Но даже в этой расслабленности чувствовалась сталь. Егор знал это слишком хорошо: мужчина всегда держал всё под контролем.

Генри медленно повертел тяжёлый стакан, наблюдая, как янтарная жидкость лениво омывает стенки. Вопрос его не смутил.

— Нет, — ответ прозвучал сухо. Он даже не обернулся. — Никогда. Мне не интересна любовь.

Он развернулся. В свете ночного города, просачивающемся сквозь панорамное стекло, его фигура казалась высеченной из камня. Тени играли на лице, делая взгляд нечитаемым. Силуэт был грозен, но Егор уже давно перестал бояться этого. Он стал частью системы Генри — винтиком в идеально отлаженном механизме. Страх ушёл, оставив после себя только тягучую, безнадёжную пустоту.

Но он чувствовал другое. Кожей. Каждой клеткой. Интерес угасал.

Генри любил ломать. Раньше в его глазах горел азартный огонь, когда он заставлял Егора разрываться между чёрной ненавистью и животным желанием быть рядом. Он вынуждал хотеть близости, чтобы потом удобно выместить на эту близость свой негатив. Это была игра. Изощрённая, жестокая. Но игра заканчивалась.

Генри поставил стакан на низкий журнальный столик из чёрного мрамора. Оттуда же, с чёрной салфетки, он взял таблетку. Маленькое белое пятнышко, похожее на микроскопическую таблетку цианида. Она всегда лежала там как неизменный атрибут интерьера.

Генри нашёл их не так давно и нашёл способ ввести их в жизнь Егора. Сначала это был просто «стабилизатор». То, что усмиряло измотанную тревогу, глушило желание разорвать себя изнутри от бессильной злобы. Генри вплёл эту дрянь в его жизнь настолько незаметно, с такой дьявольской осторожностью, что теперь казалось — она была всегда. Как воздух, как зависимость. Сладкий наркотик, делающий его спокойным, послушным и удобным.

— И Вам она не нужна, — голос Генри был низким и ровным. Он сел на край кровати, матрас почти не прогнулся.

Егор заставил себя сесть и подползти ближе. Шёлк противно скользил под коленями. Генри навис над ним, закрывая собой свет. В его холодных, изучающих глазах не было даже тени того прежнего азарта. Только усталая привычка.

Лэмбтон наклонился и прижался к его губам. Поцелуй вышел странным — не страстным, не нежным, а каким-то механическим, как движения сноровистого механика, выполняющего рутинную операцию. Язык скользнул в рот Егора, оставляя на нёбе маленькую горькую таблетку. Линч проглотил, даже не думая. Условный рефлекс, выработанный за месяцы этой пытки.

Генри отстранился и встал с кровати, даже не взглянув на него.

Раньше, всего пару месяцев назад, на его лице в этот момент сиял победный восторг. Хищная, удовлетворённая улыбка. Он приручил, вошёл в жизнь Егора так плотно, что без Лэмбтона она стала немыслима. Он сломал его и наслаждался каждой секундой этого падения.

Сейчас его лицо было непроницаемо. Скука — самая страшная эмоция для такого человека, как Генри.

Егор видел это. Видел, как погас огонь в глазах напротив. Тот Генри, который ещё видел в нём личность, умер. Остался слепой коллекционер. Он видел только оболочку — идеальное тело, прошедшее через все мыслимые и немыслимые пытки наслаждением. Оно истекло кровью чувств, и теперь внутри не осталось ничего, что могло бы заинтересовать хозяина. Сломанная, дорогая игрушка. Она больше не вызывает восторга, не приносит радости игры, но и выбросить её жалко. Слишком высокая цена была за неё заплачена.

Ирония была чудовищной: Генри добился идеальной покорности и она ему наскучила.

Слова вырвались из самой глубины, из того колодца отчаяния, который ещё не до конца высох. Егор даже не был уверен, сказал ли он это вслух или только подумал:

— Я просто хотел быть счастливым.

Мужчина замер на долю секунды у столика с виски. Егор не видел его лица, но знал — ответ был бы прежним. Ему глубоко плевать.

— Отдыхайте, мистер Линч, — сухо бросил Генри, беря стакан, чтобы допить виски и поставить точку.

Сознание, быстро опьяневшее на голодный желудок и под воздействием привычной таблетки, поплыло. Мысли путались, теряли очертания, превращаясь в серую кисельную массу. Линч механически натянул на себя противно мягкое, дорогое одеяло, пахнущее чужим кондиционером. Он вздохнул — судорожно, глубоко, словно ныряльщик перед погружением в воду, из которой можно не вынырнуть. И растворился в чёрном, пустом сне без сновидений.

Он просто не тот, кто может быть счастлив.