Мечтатели

Город внизу — частокол серых коробок. Больших и маленьких коробок. Возле реки они похожи на унылый каньон, в котором никогда не затихает сквозняк. Прямые незамысловатые мосты пересекают воду словно пластыри. Центральная площадь похожа отсюда на проплешину. Это место всегда нагоняет на меня тоску. Неудивительно, что люди здесь почти не мечтают.

Надо снижаться. Ветер посвистывает в крыльях. Он как старый приятель нашёптывает истории, которые я пропустил, пока был в других местах. Хоть он и невидимый, но тоже кажется серым в предрассветных сумерках. Серым и уставшим, как единственный смотритель заброшенной станции, у которого не бывает выходных. Мне он как будто всегда немного рад. А когда из-за крыш пробивается первый солнечный луч, в его рассказы словно вплетается улыбка. Верхушки скучных домов окрашиваются розовым, и город преображается.

По гладким холодным камням мостовой приближаются две фигуры. Женщина в красном драповом пальто и мальчик лет пяти в синей куртке.

— Мама, смотри, какой красивый голубь! Он похож на зефирку! Наверное, он принёс мечту!

— Не выдумывай, Руди. Голуби не разносят мечты. Они разносят только заразу. Идём скорее! Дай мне руку!

Мальчик послушно хватается пальцами за руку женщины. Но оборачивается и улыбается мне. Кажется, Руди подойдёт. Снова поднимаюсь в воздух, стараясь не потерять их из виду. Мама и мальчик переходят дорогу. Женщина оставляет его в детском саду, а сама уходит.

Руди весь день играет с ребятами. С увлечением строит, рисует и лепит. Такой аккуратный и внимательный. Идеально! Эта мечта как будто создана для него.

Женщина в красном драповом пальто подходит к калитке. В закатных лучах она кажется не такой уставшей, как в рассветных. Даже улыбается. Вскоре они с мальчиком неспешно идут по аллеям. Снова мимо площади. К скучным серым домам. Сейчас те, правда, выглядят золотистыми. Но я знаю, какие они на самом деле. Жаль, у меня не получится подсмотреть, в каких именно окнах искать Руди, чтобы во сне он увидел мечту. Но я хотя бы могу выяснить, на каком этаже они живут. Лифт несёт их вверх. Второй — пусто. Третий тоже… Восьмой. Почти под самой крышей. Что ж неплохо. Вид из окон — как раз для мечтателей. Осталось найти их окно. Достаточно перелететь через крышу…

— Глядите, голубь!

— Лови! Лови!

Так, от этих сорванцов лет четырнадцати лучше держаться подальше. Вверх! Вверх! Не вниз! Чувство такое, как будто я съел десять батонов за один присест. Крылья не слушаются, и чёрная шершавая корка старого рубероида врезается в грудь.

— Попался!

— Он мой!

— Я первый увидел!

— А я поймал!

— Отойдите, вы оба! Голубь мой. Иначе я скажу классухе, что ты разбил окно из рогатки, Беппе. А ты свалил цветок, Чина.

Вихрастый конопатый Беппе и длинный носатый Чина понуро отходят в сторону. Ябеда подходит ближе. Большие и умные карие глаза. Выразительный рот, тонкий нос. Жаль, что этот симпатичный мальчик такой хулиган. Длинный глядит исподлобья и еле слышно шипит.

— Нечестно, Тони!

Тони не слушает длинного, холодные костлявые пальцы сминают перья. Неаккуратно дёргает верёвку с грузом, та клацает вниз, на рубероид.

— А как же стекляшки собирать? Ты обещал!

— Завтра! А то голубь улетит.

— Не улетит! Зря ты его распутал, давай свяжем обратно, — глаза вихрастого полны нехорошей надежды.

— Подождут твои стекляшки. Сказал завтра, значит завтра! Хотите — идите без меня.

Вихрастый и длинный снова сникли. Выглядят так, будто никуда не собираются без этого малолетнего обманщика, который кормит их завтраками. Трусы. Хоть бы отвлекли его чем-то, чтобы я смог взлететь. Но нет. Тони как будто читает мои мысли:

— А ты не дёргайся!

Куда уж там. Вцепился, будто это его последняя надежда. Чуть рёбра мне не сломал. Спускается в подъезд. Один пролёт, второй, третий… Тащит меня всё ниже. Четвёртый этаж. Тони замер возле двери и недоверчиво смотрит на распахнутые окна в подъезде. Крепче перехватывает меня одной рукой. Шепчет, тише и мягче, чем на крыше: “Не дёргайся”. Прижимает меня к худому животу. Второй рукой неловко выуживает ключи. Шуршит ими в замке. Дверь протяжно скрипит.

В полумраке прихожей пахнет пылью и старыми обоями. В глубине коридора маячит тусклым прямоугольником дверной проём. Тони вваливается в него. Две узкие кровати. Какой-то хлам по всем углам. Да уж… Тони ещё и грязнуля. Плотно закрывает дверь. Спасибо, крылья не сломал. В комнате решительно негде сесть, чтобы не запачкаться. Урр!

— Не бойся…

Виновато выставляет руки вперёд. Жаль, я не могу кружить по комнате вечно. Сдаюсь и приземляюсь на заляпанный чем-то зелёным подоконник. Тони медленно подходит. Карие глаза широко распахнуты и блестят. Я и не знал, что у подростков может быть столько детской радости во взгляде.

— Не бойся… — словарный запас у него так себе, скажем честно. — Как же ты мне нужен! Ты ведь исполняешь мечты, верно?

Вот же бездарь! Не исполняю, а разношу… Эх, чувствую, тяжело будет нам обоим.

— Буду звать тебя Курлыкой.

Нет! Нет! Меня не нужно звать Курлыкой, у меня есть уже нормальное имя. Ауг… Агу… Агр… Тьфу ты! Чувство такое, как будто я в парке заснул в промозглую ночь. И вот как мне теперь отсюда выбираться?

В прихожей раздаётся шорох. Мальчик испуганно кидается к подоконнику. Вырываться, пожалуй, бесполезно. Только крылья опять помнёт. Тони облегчённо выдыхает.

— Вот и умница! Умный Курлыка. Тише. Тебя никто не должен видеть!

Нет-нет-нет, в эту пыльную коробку я не… Эх…

Темно. И дышать почти нечем. Снаружи разговаривает Тони. И кто-то похожий, но голос ниже. Может, брат?

— Чего дома прохлаждаешься?

Очень похоже, что брат.

— Попить заходил.

Ну, то, что Тони врун, мы уже выяснили.

— Давай, дуй стекляшки собирать, пока не стемнело! Я же сменами на время сессии поменялся, мне на этой неделе не заплатят. Что мать завтра готовить будет?

Тони обиженно что-то бурчит. В прихожей хлопает дверь. Скрип пружин на соседней кровати. Шорох страниц.

Темнеет. Под кровать пробивается жёлтый свет от лампы. Гаснет. Может, показать Тони во сне мечту, которую я принёс? Скорее всего, он её не увидит или не запомнит. Но вдруг он хоть немного романтик? От долгого сидения в коробке мечта в любом случае пропадёт. Так… “Тёмная гладь реки. В ней отражаются огни моста всех цветов. Его опоры закручиваются фантастическими спиралями. Настоящий шедевр инженерной мысли! И придумал его никто иной, как Тони. Город стал гораздо красивее с этим мостом…”

Тусклые утренние сумерки. Тони с братом, полуругаясь, собираются и выходят из квартиры. Но дверь вскоре опять открывается. Уставшие шаги. Тяжёлый кашель. Алюминиевый стук кастрюль. Снова кашель… Что-то пригорело. Скрип пружин в соседней комнате.

Вечером возвращается Тони. Открывает коробку и недоверчиво оглядывает меня. Обиженно поджимает губы.

— Мог бы мне и помочь вчера, раз ты волшебный! Я почти ничего не собрал.

Ну, конечно, глупый ты Тони! Я же не джин! Я голубь! Уррр… Снова эта коробка.

Уголки губ Тони с каждым днём всё сильнее ползут вниз. Брат всё дольше шуршит страницами. Мать всё чаще кашляет. Неудивительно. Столько пыли. Кажется, её всё больше.

Тони ничего не говорит о мосте. Даже после тех снов, где мост сулит ему почести и богатство. Он каждый день говорит только о стекляшках. Которые я не помогаю ему собирать.

Он снова открывает коробку. Размазывает слёзы по запавшим щекам.

— Курлыка…

Всхлипывает и несёт меня к подоконнику. Молча распахивает окно.

— Я прочитал про тебя. Сначала думал, что ты помогаешь желаниям исполняться. Потом надеялся, что ты показываешь будущее. Но, оказывается, всё не так. Прости, что держал тебя в коробке. И спасибо тебе за мост. Но покажи его кого-нибудь другому. У нас нет денег, чтобы я выучился строить такие.

Уррррр… Сколько же я здесь торчал? Бросаю напоследок взгляд на коробку. Рядом с ней из-под кровати стыдливо выглядывает еле различимый чертёж на обрывке газеты. Просто потрясающий! Даже лучше, чем я показывал ему во сне… Тони спешно прячет рисунок в пыльные недра под кроватью.

Крылья с трудом несут меня вниз. На густую траву под окном. И на том спасибо. Город хотя бы не выглядит теперь таким серым. Но всё равно я его не люблю. Я провёл здесь слишком много времени. Эх, вернуться бы! Да только как это теперь сделать. Ни один вход не примет меня по имени “Курлыка”. Проклятье!

Вспомнить! Вспомнить хоть что-нибудь! Аугх-уррррр… Проклятье! Трава по цвету как его глаза. Только это не помогает. Его имени я тоже не помню.

***

Чёрный зрачок, объятый радужкой, похожей на жидкий изумруд, метнулся от зияющего овала цилиндра к белому потолку. Мягкий женский голос спросил:

— Не получается?

Плечи колдуна вздрогнули под её тонкими пудровыми пальцами, на одном из которых сверкнул глубокими гранями синий сапфир. Он накрыл её руку своей, с таким же кольцом, и ответил.

— Нет.

— Может, вернулся другим способом?

— Оттуда невозможно вернуться другим способом. Он сообщил точное время. Три дня уже прошло.

Колдун поджал губы и встал. Её рука соскользнула вниз. Она вышла и затворила дверь. Он быстро начертил что-то на бумаге и бросил в цилиндр.

***

Ни-че-го. Только дурацкие крошки. И почему местные голуби такие агрессивные? Им столько хлеба кидают, могли бы и повежливее себя вести.

— …Ага… угу… ремиссия. Здорово, да! Сказал, перезвонит…

“Ага… уррр… реми” — что-то знакомое… Как там? Агу… уррррими… Проклятье! Что-то похожее, но точно не так.

Надо посмотреть ещё раз на город сверху. Может, увижу знак. Крылья уже не могут унести меня высоко. Хочется верить, что это из-за питательного местного хлеба. Но я знаю, что нет. Только серые коробки со стеклянными бликами окон до самого горизонта. Невысокий выцветший купол цирка должен по идее добавлять красочности. Но, будем честны, он не особо справляется… Может, на представлениях, конечно, и лучше. Представлениях… Точно! Там же показывают фокусы с голубями. Может, удастся отыскать среди шляп настоящий портал?

— Гляди, один из голубей улетел.

— Вот дурачок. Как он только выбрался?

Эй! А сами то! Не могут отличить одного голубя от другого…

— Ну хоть не вырывается. Совсем потерянный.

Тони, пожалуй, был ещё аккуратен. Живодёры! Запах прелого сена. И пыль. Снова пыль. Почему в этом сером городе так много пыли? Эй! В этом ящике и так двенадцать птиц, куда тут ещё пихать!

Никакой магии. Никакого мастерства. Как одуряет эта пыль и запах прелого сена.

Я даже не знаю, когда день, а когда ночь.

— Что-то этот уже не выглядит таким белым, как раньше.

— И правда. Может, больной?

— Вышвырни его отсюда! Вдруг заразный.

Ну и пожалуйста! Сами вы заразные. И зерно ваше просто гадость.

Давненько я не видел закат из этой коробки. Красивый. По цвету совсем как его волосы…

О, пончик! Эй! Я первый увидел.

***

Колдун потёр переносицу и нахмурил рубиновые брови. За дверью шуршали юбки. Туда-сюда. Туда-сюда. Он не слышал ничего вокруг и не знал, долго ли она так ходит. Окликнул:

— Маришка! Сколько времени прошло?

Шаги замерли, и на него с тревогой блеснули из-за двери ореховые глаза.

— Ещё два дня.

— Скверно.

Она шагнула в комнату.

— Может, как-то позвать его?

— Я уже всё испробовал. Он не откликается на своё имя. Похоже, забыл.

— А в твоих книгах нет чего-нибудь подходящего?

— Не знаю…

Он подошёл к столу и долго листал книги одну за другой. Она снова неслышно выскользнула из комнаты, чтобы не мешать. Он тяжело вздохнул и снова начертил что-то на бумаге, которую затем бросил в цилиндр. Откинулся на спинку кресла и закрыл лицо руками.

***

О, новенькая горбушка! Хлеб заваливается в пожухлую траву. Она уже не напоминает его глаза. Всё реже что-то напоминает о нём. Наверное, скоро я совсем забуду. И как сюда попал, и всё остальное. Неплохо бы, пожалуй, освежить память.

Ветер треплет сизые крылья. Бесконечные ряды серых коробок по бокам. Кажется, они никогда не закончатся. Но нет, они всё же заканчиваются. Вдалеке пестреют симпатичными покатыми крышами невысокие домики пригорода. Дети в этом новом районе рисуют яркими мелками на асфальте. Придумывают себе игры, мастерят игрушки. У них есть свои собственные мечты, такие интересные и красивые. Приятно, что я прилетал сюда не зря в прошлый раз…

Крылья придавливает к бокам. Тяжело дышать и ничего не видно. Вот ведь не ожидал, что конец мой будет именно таким. Даже нелепо как-то. Стоп… Опять светло. С крыльев соскальзывает шарф, который накрывал меня секунду назад. Эмма?

— Привет, — светловолосая женщина подносит меня к лицу и возле глаз появляются весёлые морщинки. — Ты сильно изменился. Только глаза агатовые и выдают. Думала, никогда тебя больше не увижу. Спасибо, что подарил мне ту мечту о домиках! Помню, как все смеялись надо мной в детстве. Если бы я не увидела тебя тогда, наверное, ни за что бы не поверила, что они могут стать реальностью. А вот… Как видишь…

— Уууррррр!

— Ты больше не улетаешь? Ты остался здесь насовсем? Поедешь со мной?

Эмма несёт меня к красному симпатичному автомобильчику. Вот и всё.

Из-за угла выныривает женщина. По виду городская сумасшедшая: “Истинный путь только один! А души грешников будут кружиться в вихре, пока не обратятся в пыль! Обрести истинную свободу можно только…”

Эмма спешно захлопывает дверцу, и я не слышу дальше. Сдаёт назад и разворачивается, чтобы уехать от сумасшедшей.

Какое вкусное у Эммы зерно. Пожалуй, хорошо, что я её встретил. Скоро уже зима, на улице так холодно. Летать получается совсем плохо. Но так, пожалуй, даже лучше. Сидя на одном месте проще согреться.

Диктор передаёт: “Во второй половине дня ожидается штормовой ветер. Убедительно просим вас соблюдать меры предосторожности и оставаться дома.”

Последний солнечный луч скрылся в наползающих облаках. По двору идёт Эмма. Ветер усиливается и срывает с неё шапку. Она перекрасила волосы. Теперь они такие… рубиновые.

Огромный грозовой фронт застилает горизонт. Вспышкой мелькают слова сумасшедшей: “Обрести истинную свободу можно только…”

А что, если?.. Надо найти выход! Но все окна закрыты. Точно! Камин! Хорошо, что не успели зажечь. Давайте, толстые крылья, не подведите! Ух, тяжело! И опять повсюду эта ужасная пыль. Впрочем, едва ли я стану чернее, чем есть. Сверху манит крошечным белым пятнышком выход. Как же тяжело здесь дышать! Проклятое вкусное зерно! Надо отдышаться на краю трубы, чтобы не умереть раньше, чем я доберусь до вихря. Фух! Эмма меня заметила и машет рукой.

— Вернись, глупый! Вернись! Ураган идёт!

Только бы не свалиться, чтобы она не смогла меня снова поймать и отнести домой. Эмма плачет. Но я не могу остаться. Он тоже будет плакать, если я останусь.

Надо лететь. Я разучился летать. А тут ещё этот дурацкий сильный ветер, будь он неладен. Кажется, крылья сейчас отвалятся. Эмма остаётся далеко внизу. Но до шторма ещё далеко. Только бы добраться! Пространство вокруг ощущается только как мучительные взмахи тяжелыми крыльями. Ветер становится сильнее и сам тянет в сторону плотной сизо-чёрной стены. Ничего не видно. Чудовищный шум давит отовсюду. Невозможно вздохнуть. Крылья рвёт в стороны. Тело словно пытается разлететься на части и схлопнуться одновременно. Я уже даже не уверен, что оно вообще есть. Также, как и пространство. Только темнота.

***

Над тёмной бездной цилиндра мелькнул белый огонь в полупрозрачных пальцах колдуна. Он весело глядит на него изумрудными глазами и зовёт по имени:

— Агаурими́!

Тот принимает очертания голубя, и колдун аккуратно опускает его на стол так, будто это невесомый солнечный лучик. Голубь, впрочем, тут же бросается на пол и становится смуглым человеком с блестящими агатовыми глазами и широкой улыбкой. Он обнимает друга, который вытащил его из бездны.

— Ловко! Как это ты додумался?

— Прочитал в одной из книжек, которые ты мне оставил.

— О, похвально! Повезло мне, что хоть кто-то из моих учеников полагается не только на мои пересказы, но и на первоисточники. — он улыбается, но устало опускается в одно из кресел.

Его собеседник смущённо поправляет блестящие красные волосы на затылке:

— Вообще это Маришка мне посоветовала в них посмотреть…

— Ха-ха, тогда всё нормально. А то я уже испугался, что ученики слишком умные пошли… — он хмурится. — А сколько я там пропадал?

— Дней восемь…

— Дольше недели? — он потирает лоб. — Хорошо, что я выбрал себе такого запоминающегося проводника, как ты.

— Я думал, ты уже не вернёшься.

Оба молчат. Тишину нарушает рыжий колдун:

— А что было бы, если…

— Не спрашивай, — он закрывает глаза рукой.

— Но оно хотя бы стоило того?

— Ну как сказать… Кое-что можно ещё сделать. Надо бы подсказать во сне одной женщине-архитектору идею организовать конкурс для талантливой молодёжи.

— Но ты же говорил, что люди старше десяти лет не могут воспринимать наши идеи…

— Знаешь, я в этом уже не так уверен. Во всяком случае, у меня есть причины надеяться, что получится.