Мечта и пепельница

Автобус резко остановился, двери со скрипом открылись, и мы вышли на залитый солнцем тротуар одной из улиц Тель-Авива. Случайный дедушка, который подсел мне на уши в автобусе и вышел со мной, был сухой, жилистый, с тёмной кожей, будто выдубленной солнцем и ветром. Лицо у него всё в морщинах, но глаза цепкие, выцветшие, как старая акварель. Он вздохнул, оглядел улицу, шумную, блестящую от реклам, и сказал:

— Эх, времена… Теперь всем велят сидеть прямо, смотреть в телефон и молчать. Всё ровное, гладкое, как пластмасса. Раньше-то как было? Выпустят тебя утром из дома, а ты весь день на ногах — лазишь по заборам, пинаешь старую банку, ищешь подходящую палку, чтоб из неё стрелу сделать. Главное, чтобы гнулась немного, но не слишком. Обмотал изолентой — и готов лук. Где теперь такие палки? Везде одни трубки пластиковые, да и детям это не нужно. Всё у них теперь в экранах, всё по правилам, всё с инструкцией.

Он поправил ремень сумки и посмотрел на меня в упор:

— И память у людей стала, как решето. Вроде жил, вроде что-то чувствовал, а спроси — не помнит ни хрена. А ведь были дни, когда сердце колотилось, как пойманная птица. Когда стоишь ночью у реки, в руках бумажный свёрток с запиской от девчонки, а сам боишься разворачивать. Не от слов страшно, а от того, что они сделают с тобой. Теперь что? Всё расскажут, всё объяснят, никаких загадок, никаких дрожащих рук.

И только я успел подумать, что мы с этим дедом теперь, видимо, проведем остаток его жизни вместе, как вдруг он резко попрощался и попросил «не отвлекать его почём зря». 

Я приехал не просто так. У меня была назначена встреча с моим давним знакомым, который много-много лет назад переехал в Израиль. И вот почти случайно мы встретились с ним на улице по пути к той точке, где договорились встретиться. Решили попить чаю — я так и не начал тут пить кофе, поэтому везде заказываю чай с мятой. Леша выглядел хуже, чем в прошлый раз, когда я его видел. А было это, мне кажется, лет десять назад. Выглядел он хуже в основном из-за отсутствующих зубов. 

Рассказ его был крайне сумбурен. Ни главных героев, ни начала, ни конца. Всё перетекало из одного в другое, и я понимал, что история могла бы закончиться в любой момент, так же внезапно, как и началась. Он говорил, я иногда пытался что-то спросить, но он либо игнорировал, либо отвечал уклончиво. 

Леша сидел напротив меня и бесконечно крутил самокрутки. Он скручивал их, затягивался пару раз и снова начал говорить. Он забывал про самокрутку, и она просто тлела у него в руке. Периодически он поджигал ее, но снова начинал говорить и забывал курить. Вскоре перед ним выросла целая гора бычков, и официантка недовольно принесла пепельницу. 

Леша рассказывал мне про Москву, что сейчас там происходит, что делают его друзья. Он был подписан на несколько десятков телеграм-каналов своих знакомых, которые были в России. Он показывал мне их посты с треснувшего старого телефона и приговаривал: «Вот так же будем вместе тусить, когда я приеду!». Любые мои попытки поспрашивать о его жизни в Израиле, да и вообще о нём самом, приводили к относительному успеху. Мне удалось выяснить, что Леша работал в баре и мыл там посуду. До этого он несколько лет работал доставщиком, и его день начинался с косяка и косяком заканчивался. «Очень удобно: накурился и погнал на велике пятьдесят километров. Еще и чаевые дают. Но засасывает, конечно, потом уже ничего другого не хочется делать. С войной, говорят, такая же тема». 

Меня поразило, насколько, при явном отсутствии ясности ума в данную минуту, он помнил все прочитанные сообщения о московских днях рождениях, смертях, свадьбах и важных событиях. Он говорил, что обязательно поздравлял всех знакомых с праздниками, и я только сейчас понял, что он уже много лет поздравлял меня с днем рождения, при том, что меня иногда не поздравляли даже близкие друзья. Что уже там близкие друзья, даже некоторые родственники. 

Леша работал по десять часов в сутки, большую часть из которых он мыл посуду. Бар был достаточно популярный, и проблем с клиентами у них не было. 

— Можем ко мне зайти, — предложил он. — Я просто после тебя еще кое с кем встречаюсь и думал зайти домой сначала. 

– Давай заплатим хотя бы, – сказал я.

Мы пошли пешком. Он всё время то отставал, то забегал вперёд. По пути здоровался с какими-то людьми, которые, казалось, вообще не говорили ни на каком языке. 

— Когда я был последний раз в Москве… — начинал он снова и снова.

Последняя поездка в Москву — его главная фраза. Последний раз он был в Москве вроде бы в 2017 году. Леша копил на легендарное возвращение. На квартиру в своём любимом районе, на машину, на шикарную жизнь. Он в целом не относил себя к эмигрантам и, мне кажется, не совсем понимал, сколько прошло лет с тех пор, когда он видел столицу России последний раз. Работал он шесть, иногда семь дней в неделю. С утра курил, потом шёл на десятичасовую смену, во время которой тоже курил, потом снова курил перед сном. По его словам, за последние пару лет он был в трезвом сознании лишь несколько дней. Недавно расстался с девушкой. На прощание девушка украла у него телевизор. Леша был страшно недоволен этим фактом, но делать ничего не стал. «Как она умудрилась украсть у тебя телевизор?» – но мой вопрос повис в воздухе. 

Мы вышли на набережную, и я подумал, что все равно, как северный человек и человек из мегаполиса, никак не могу свыкнуться с мыслью, что есть люди, которые просто живут в таком климате у моря. Словно услышав мои мысли, Леша вдруг сказал: 

– Я давно уже не обращаю внимания на море. Я даже его шум перестал слышать. Типа, знаешь, как рекламу перестаешь замечать. Меня оно больше не завораживает. Я в нём не купаюсь, и оно мне неинтересно. 

Квартира его была не просто маленькой, а малюсенькой. В ней была кровать. Точнее так: кровать — это и была квартира, с небольшими отступами от неё. Я обвел взглядом комнату. Разбросанные газеты, в которые было что-то завернуто. Страницами из журналов были заклеены некоторые участки стен. Они давно выцвели и порвались. Квартира как будто сама выцвела. Как будто здесь всегда жили только несчастные люди, один за другим, и постепенно поглощали ее уют и теплоту. В углу стоял рейл для одежды, но вся одежда валялась на единственном стуле. Душ на этаже — «Это апартмент-стиль, тут некоторые вещи вынесены в коммуну», — пояснил он. Пол был деревянный, и под ним, как он уверял, «жили жуки, но вроде ушли». Я не стал уточнять, куда. Просто решил воспользоваться предложением «не снимать кроссовки», несмотря на его заверения, что носки прокусить они не могут.

Он предложил покурить. Я отказался. Леша покурил, сел на кровать и очень долго молчал. Настолько долго, что я начал волноваться. Я, стоя около входной двери, несколько раз попытался заговорить, но он не реагировал. А потом вдруг ожил:

— Слушай, знаешь, какой фильм меня поразил? — и начал пересказывать «Большой Лебовски». Потом снова вернулся к разговорам про Москву.

— Когда ты туда собираешься? Может, вместе билеты возьмём? Приценюсь к квартирам, к вещам, – сказал он. 

Он спросил про сервисы аренды, но ничего не записал. Хотя я на его месте не рассчитывал бы на память.

Потом Леша что-то спросил, я начал отвечать и увидел, что он начал засыпать. 

– Леш? Леш? Засыпаешь? Тебе же вроде куда-то надо было? 

Я зачем-то сказал, что «мне пора», и вышел на улицу. Было такое чувство, что я только что посмотрел очень-очень грустный сон. Но сон закончился, и теперь я наконец-то могу вернуться к жизни наяву.  

А во-вторых – это канал: https://t.me/vovtorix