Mea Maxima Culpa

Гигантское лезвие свистит над головой, с лёгкостью отсекая углы домов и верхушки небоскрёбов, будто куски бисквитного торта. Я едва успеваю увернуться от града из обломков, резко отскочив в сторону, и это отнимает ещё несколько драгоценных секунд, которых и без того остаётся безнадёжно мало, чтобы предотвратить побег Дьявола, твёрдо намеревающегося погрузить человечество в бесконечный ад. Без продуманного плана, без чьей-либо помощи, без малейшей уверенности в успехе.

«Это конец».

Мысль о трагичном финале, безусловно, стала для меня настолько частой, почти привычной, что можно было бы уже смириться с тем, что тревога всякий раз оказывается ложной. Без неё не обходится ни одной серьёзной схватки с врагом, которых с попаданием в «Вооружённое детективное агентство» у меня вдруг появилось неожиданно много. Странно это: когда Дазай-сан предложил мне, бездомному бродяге без гроша за душой, пойти с ним, я наивно верил, что после этого все кошмары и страдания останутся позади. Конечно, я бесконечно благодарен и ему, и другим членам Агентства за то, что приняли меня и сделали сильнее, позволили стать кем-то значимым, но... Иногда так хочется сбежать и спрятаться туда, где будет тихо и безопасно, где не будет необходимости сражаться с какими-то фантастическими суперзлодеями, где можно быть ценным просто по своей сути, без испытаний на прочность и регулярной борьбы. Слышал бы это сейчас Акутагава – он бы окинул меня стальным взглядом и сказал, что я трус и слабак. Пожалуй и так, но разве не слабости делают нас живыми, настоящими людьми? Я же не сверхчеловек, в конце концов.

С каждым разом угроза, диктующая страх провала, становится всё опаснее, а последствия, которые она влечёт за собой при неудачном исходе – всё трагичнее. И кажется, что вот он – апогей катастрофы, крайняя точка, и хуже быть уже просто не может. Но судьба над этим заключением лишь смеётся – громко так, заливисто, до слёз из глаз и боли в рёбрах – и наносит удар по затылку ещё размашистее.

Так и сейчас. Всё то, что я вижу и слышу вокруг себя – руины огромного аэропорта, кривые обломки зданий и самолётов, разбросанные всюду осколки стёкол и пластика, хаос и крики, мольбы о помощи, доносящиеся с разных сторон и обрывающиеся на полуслове, – не назвать иначе как апокалипсисом.

На этот раз, чтобы предотвратить гибель мирных горожан и, кажется, всего мира, мне предстоит сражаться не просто с одарёнными. Мне предстоит сражаться с существом божественной природы.

Куникида-сан... Танизаки-сан... Кенджи-кун... Они сгинули так скоропостижно – я не успел и глазом моргнуть. Не помог, не защитил, не спас от неуловимого меча злодея, возникшего буквально из пустоты... Возможно ли вообще такое? Даже для одарённого он слишком могуч. И всё же... Я должен был предупредить. Я ведь знал, я единственный знал! Ноги теряют упор и подкашиваются, в колени впивается крупная крошка асфальта. Сердце холодеет, пропуская волну мурашек через всё тело. Пальцы сжимаются, а мысли вязнут, как густой кисель. И вместе с отчаянием приходит она. Безбрежная, бездонная и непредотвратимая, как стихия.

Вина.

Слышится голос. На этот раз не в моём разуме, а извне. Ровный, умиротворённый, даже нежно-мелодичный. Я поднимаю глаза и замираю в исступлении. Ужас – дикий, животный, первобытный – заново захлёстывает меня эхом глухих ударов сердца в голове и дрожью в конечностях. Луч надежды или последний гвоздь в крышку гроба? Это же...

Дьявол собственной персоной – Фёдор Достоевский – и... двое этих нечеловеческой силы существ?! Но ведь Амэгодзен существует лишь в единственном теле! Даже не знаю, чьё появление сильнее поражает в этой ситуации.

Пытаюсь вырваться, но без толку: искуситель манерно склоняет предо мной колено, придерживает за руку и произносит сладостные речи тихо, почти шёпотом, но его голос заглушает весь окружающий шум и даже мои собственные мысли. А лиловые глаза, блаженно прикрытые, мягкие и колючие одновременно, как кошачья лапа, способная в любой момент выпустить когти, являют собой что-то среднее между ангелом и Сатаной. Я моментально отдёргиваюсь, отскочив, точно ошпаренный, на приличное расстояние.

«Кем вообще нужно быть, чтобы любезно принять руку помощи врага?!» Очень скоро я поплатился за этот миг глупой самоуверенности.

Дьявол всегда знает, куда ударить больнее всего. Как вампиры чуют кровь, Достоевский чует уязвимости своих жертв, их малейшие сомнения, колебания каждой из струн души, и сознательно накрывает рукой это место, прикладывая силу именно к ослабленной точке, пока не раздастся хруст костей и сломленной воли. А затем они становятся просто очередной доской для исполинского моста через непреодолимую бездну, тянущегося к известной одному лишь Достоевскому цели. И его совершенно не заботит, какую цену за эту переправу приходится платить – он готов строить её даже на костях всего человечества. Что у него вообще на уме?

Зов о помощи, доносящийся со всех сторон, сливается в единый оглушительный рёв. Куникида-сан... Танизаки-сан... Кенджи-кун...

Слова Дьявола поначалу приторны, как мёд, заманивающий насекомое в смертельную ловушку. Он неторопливо поясняет, в чём ценность моей способности, в чём суть богочеловека и почему он проецируется сразу в нескольких точках пространства. Сейчас он напоминает учителя с титаническим запасом терпения, которому совершенно безразличен творящийся в учебной аудитории конец света. Он спокойно продолжает вести урок для единственного ученика, который его слушает. Вот только на этом занятии по философии и пространственной геометрии я ощущаю себя школьником из начальных классов, оказавшимся здесь явно по ошибке. Впрочем, педагога этот конфуз мало беспокоит.

Как вдруг, пока я старался осмыслить только что прослушанную лекцию, произошёл он – тот самый выверенный удар. Выстрел в висок, пробивающий тонкую косточку насквозь, сделанный тем же елейным голосом, ничуть не поменявшим своей окраски:

«А не ты ли их убил?»

Я?.. Убил?.. Но ведь это невозможно! Правда же?

И следом – череда новых, добивающих полумёртвую тушу выстрелов, окончательно стирающих землю из-под ног.

«Твои когти особенны. Лишь ты один мог спасти их всех».

«Их кровь на твоих руках».

«Ты ведь мог пару раз их спасти, но даже этого не сделал».

Выходит, я и правда виновник. Не единственный, но тем не менее зваться непричастным я тоже не имею права. Я мог всё исправить. Я подвёл убитых коллег. Подвёл директора. Подвёл Дазай-сана. Подвёл Йокогаму. Подвёл весь мир. Такой конец был уготован человечеству? Или только я открыл ему дорогу на этот эшафот? Сила, которой я был наделён с рождения, может противостоять даже самому богочеловеку, но по собственной глупости и слабости я упустил эту возможность.

«Кем вообще нужно быть, чтобы любезно принять руку помощи врага?!» Теперь я знаю ответ: нужно быть тем, чьё отчаяние достигло самой последней стадии. Без доказательств, без раздумий я решительно согласился на всё, что предлагал мне Достоевский, в обмен на возможность переписать реальность и исправить свою ошибку, избавиться от этого неподъёмного груза вины, тянущего меня ко дну. Ещё минуту назад это казалось абсолютным безрассудством, а теперь кажется последней спасительной соломинкой. Очевидно, он просто развлекается со мной. Очевидно, ему ничего не стоит обмануть меня с этой сделкой – как отнять конфету у ребёнка. И всё же... если есть хоть малейший шанс их вернуть – я готов на всё. Хуже уже не станет. Даже если мне придётся принять сторону Достоевского, стать его рабом, игрушкой, мальчиком для битья и чем бы то ни было ещё... Если возродится Агентство, значит, у мира появится надежда. Если так я смогу искупить вину, значит, моя жертва будет не напрасной.

Склонив голову, я покорно протягиваю руки к Дьяволу, но... как и ожидалось, честной сделки с исчадьем ада не было и быть не могло. От прежнего блаженного тона и галантных жестов не осталось и следа. Сперва я чувствую, как меня разрывает изнутри – и это не метафора. Мой расфокусированный взгляд падает, и я вижу руку Амэгодзена, пронизывающую мою грудную клетку насквозь. Перед глазами вспыхивают искры, затем темнеет, и я опускаюсь ничком на холодную, окроплённую кровью землю. Слёз и мольбы оказывается недостаточно, чтобы размягчить несуществующее сердце Дьявола – напротив, он злится. Теперь уже открыто показывает своё презрение и даже разочарование в носителе величественного Тигра, а дальше...

Новая надежда, так же быстро убитая этой адской машиной. Акутагава оказался куда более достойным бойцом, чем я. Он бы явно не упустил возможности одолеть Достоевского и Амэгодзена. По праву жаль, что мои когти не достались ему. Однако и без них, величественный, облачённый с ног до головы в тёмные рыцарские доспехи, быстрый, ловкий и меткий, он составляет достойную конкуренцию богочеловеку. Но всё же обойти явное преимущество последнего в виде четвёртого измерения даже для него оказалось невозможным.

Число жертв резни Судного дня продолжает расти на глазах: директор тоже пал, Акутагава жив, но держится на последнем издыхании, и прислужник Дьявола вот-вот вытянет из него последние крупицы жизни. В мелкие крошки рассыпается магическая страница: последний ключ к спасению Агентства и всего человечества развевается по ветру, точно прах после кремации. Я мгновенно бросаюсь к её обрывкам, и слёзы обжигают глаза, а истошные вопли раздирают горло. Жизни тех, кого я больше всего хотел уберечь, теперь буквально ускользают сквозь мои пальцы. Причин сражаться становится всё меньше. Враг вездесущ и непобедим, членов Агентства не спасти. Всё кончено. Я ничего не могу сделать.

Тяжесть вины теперь не просто тянет ко дну – она давит сверху, словно крепость, выстроенная на моих плечах, которая вот-вот сотрёт в пыль мои кости и расплющит в пюре внутренние органы. И я заслуживаю этого. Под увеличившимся весом головы лоб упирается в землю – кажется, там были какие-то стеклянные осколки, которые теперь пронизывают кожу, но это уже не имеет значения. Это даже правильно. Боль приходит моментально – и это то единственное, что напоминает мне о том, что я всё ещё человек.

Я чувствую десяток уколов в лоб – и разум вспыхивает, как лицо после пощёчины. Маленькая порция боли отрезвляет, а вот большая – не только физическая, но и эмоциональная, как, например, моя великая вина – напротив, заполняет собой всю голову, не оставляя ни капли рассудка. В самом деле, кто может думать о чём-то другом, когда ему, скажем, отрубают ногу без наркоза? Это невозможно, если ты, конечно, не достиг просветления настолько, что превзошёл все человеческие пределы и слился с самой вечностью.

Может быть, тогда всё же есть спасение от всепоглощающей вины? Раз виновен я за свои человеческие слабости, за свою природу, за само своё существование, то чтобы снять с себя вину, необходимо просто перестать существовать. Смерть – это лишь самая крайняя форма самоликвидации, но не единственная. Когда-то я слышал одну мудрость: «Я мыслю – следовательно, существую». Кажется, как-то так она звучала. Раньше я не придавал ей особого значения, но теперь она стала той недостающей деталью пазла, которая наконец завершает картину. Исходя из этой идеи, чтобы перестать существовать, необходимо перестать мыслить. А для этого необязательно умирать – достаточно жить в нестерпимой боли и страдании.

Так значит, боль – цена свободы? Кажется, я схожу с ума, но... теперь я будто бы начинаю понимать, о чём говорил тот безумный террорист из «Смерти Небожителей». Дурной знак. Но времени продолжать погружение в философию не осталось. Амэгодзен уже занёс клинок для финального удара, который рассечёт голову Акутагаве. И это мой шанс. Шанс реабилитировать себя в собственных глазах. Шанс расквитаться с моей величайшей виной. И заодно шанс вернуть один давний должок.

Прости, Акутагава, но второй раз умереть у меня на глазах я тебе не позволю. Твои последние секунды боли и агонии я забираю себе – это моя расплата за старые и новые ошибки, за ту слабость, которую ты всегда во мне презирал.

За пару сантиметров до столкновения металла с черепушкой еле дышащего мафиози происходит другой удар – толчок в плечо, подменяющий мишень, в которую беспрепятственно проникает божественный клинок. Я и подумать не мог, что боль продлится всего несколько мгновений. Этого даже как-то несоразмерно мало. Но я уже чувствую облегчение – и как же приятно с улыбкой произнести эти слова прямо перед распахнутыми в ужасе глазами Акутагавы:

«Беги, глупец».