Maybe...oh, sorry.

Ночь на площади Гриммо — особенное время. Дом затихает, скрипы старых половиц становятся громче, а тени в углах — гуще и темнее. Гарри давно спит наверху. Иногда я слышу, как он ворочается во сне, что-то бормочет — наверное, опять квиддич или какая-нибудь школьная ерунда. Хорошо, что ерунда. Я рад, что у него есть эта обычная жизнь, насколько она вообще может быть обычной.

Я сижу в гостиной, той самой, где на стене висит гобелен с моим выжженным лицом. В камине догорают угли, отбрасывая на стены дрожащие оранжевые блики. В руке — стакан огневиски. Не то чтобы я хотел напиться. Просто это помогает мыслям течь чуть медленнее, не сбиваться в панический клубок, как бывало в Азкабане. Там мысли были единственным, что у тебя оставалось, и они же становились твоими худшими палачами.

Сейчас все по-другому. У меня есть дом. У меня есть Гарри. Я свободен, хоть и прячусь за стенами этого пыльного мавзолея. Я должен быть счастлив. И я почти счастлив.

Почти.

Потому что есть Римус. Лунатик.

Он приходит сюда на собрания Ордена. Каждый раз его появление — как удар под дых. Он входит, как всегда, тихо, почти неслышно. Ссутулившись, в своем вечно потертом, залатанном свитере, который, кажется, старше нас обоих. Он выглядит уставшим. Всегда. Эта усталость въелась в морщинки у его глаз, в седину, которая пробилась в его волосах слишком рано. Азкабан оставил на мне шрамы, которые видно, а жизнь оставила на нем те, что спрятаны глубже. И я не знаю, чьи раны болят сильнее.

Он садится за стол, достает свои пергаменты, и я стараюсь не смотреть на него. Стараюсь. Мерлинова борода, как же я стараюсь. Я отворачиваюсь, громко спорю с Грюмом, подкалываю Снейпа — делаю все, чтобы заполнить пространство шумом, чтобы не оставалось места для этой оглушающей тишины, которая возникает между нами, когда наши взгляды случайно встречаются.

А они встречаются. На долю секунды. И в его янтарных глазах я вижу все сразу: старую боль, недоверие, отголоски той дружбы, которую мы когда-то считали нерушимой, и что-то еще… что-то, что я боюсь назвать. Может, просто жалость ко мне. А может, отражение того, что творится в моей собственной душе.

После собраний он иногда остается. Помогает Кингсли разобрать карты или просто пьет чай на кухне с Молли. Я слоняюсь рядом, как неприкаянный призрак в собственном доме. Пытаюсь завести разговор о чем-то простом. О погоде. О последних новостях из «Пророка». О том, как там Гарри в школе. Любая чушь, лишь бы услышать его голос. Спокойный, чуть хрипловатый, рассудительный. Голос, который когда-то мог утихомирить любой мой идиотский порыв.

Иногда он улыбается моим шуткам. Не широко, как раньше, в Хогвартсе, когда он смеялся до слез над нашими проделками. А так, уголком губ. Устало, но искренне. И от этой его улыбки внутри что-то обрывается. Потому что я помню, как он смеялся по-настоящему. Я помню его молодым, полным надежд, несмотря на его «маленькую пушистую проблему». Я помню, как свет луны падал на его волосы, когда мы, три идиота