Маятник Эко

К чемпионату мира 1994 года сборная Аргентины подошла в невероятном составе. Это была команда с Каниджей, Батистутой и Марадоной, команда, которой пророчили в худшем случае финал и которую на родине обожали до безумия. В июне 1994 года Буэнос-Айрес сходил с ума. 

Турнир оправдал все возможные ожидания, кроме надежд аргентинских болельщиков. Спустя два матча Марадону поймали на допинге и дисквалифицировали – официально на 15 месяцев, а на деле – навсегда. Сборная в 1/8 проиграла румынам. В сорок два года забил Роже Милла, рекорд поставил Олег Саленко, а со слезами Баджо рыдала не только вся Италия, но, наверное, весь мир. Это был один самых эмоциональных чемпионатов в истории.

И как будто Буэнос-Айресу было недостаточно событий мирового масштаба на один только июнь, прямо перед стартом группового этапа в город с лекциями приезжает всемирно известный итальянский прозаик и философ Умберто Эко. 

На свое пребывание в Буэнос-Айресе Эко запланировал несколько выступлений, конференций и встреч. Стоит ли говорить, ни одно из этих мероприятий не состоялось. «В тот вечер был назначен матч Италия – Норвегия, – жаловался Эко в своей колонке в журнале «Эспрессо», – и мне казалось невероятным, что мои арендодатели станут придавать хоть какое-то значение этому событию. <...> Эти часы я провел в полном одиночестве. Все остальное население Буэнос-Айреса было приковано к телевизору». Тогда профессор почувствовал, что, по крайней мере, на данном этапе развития человеческой цивилизации, семиотика явно проигрывает футболу.

Незадолго до поездки в Аргентину Эко закончил свой третий роман – «Остров накануне». Книгу ждали во всем мире: в 1994 году Эко – уже звезда мирового масштаба. После моментально ставшего классикой первого романа «Имя розы» и постмодернистского фолианта «Маятник Фуко», Эко написал роман от лица итальянского аристократа XVII века, который оказывается совсем один, вдали от цивилизации на покинутой моряками шхуне.

По иронии судьбы, в Буэнос-Айресе писатель проверил сюжет своего нового романа на себе – оказался тем самым итальянским аристократом в океане спортивного боления. Совершенно безразличный к футболу, он слонялся по пустому городу, пытаясь добиться внимания от официантов в кафе и продавцов на книжных развалах. Поговорить было решительно не с кем – разве что о футболе. Два приличных собеседника: Борхес да Муссолини (второй сбежал в Аргентину, оставив в 1945-м на растерзание двойника, и с тех пор счастливо там жил – так Эко напишет в «Нулевом номере»») – и те заняты: дуче обожал футбол и болел за «Болонью» и «Лацио» и теперь явно был у телевизора , а Борхес, хоть и презирал футбол даже больше, чем Эко, к большому несчастью, умер за восемь лет до июня 1994-го. «Как хорошо, что этого не видит Хорхе», – мысль вполне в духе ироника Эко.

Встреча философа с футболом в Буэнос-Айресе была знаковой, но начались эти отношения гораздо раньше. 

Умберто Эко родился в 1932 году, на следующий год после создания объединенного чемпионата Италии по футболу. Первое, что услышали родители Умберто прямо после его рождения – фраза: «Ваш сын – вылитый дуче!» Позже Эко будет иронизировать: должно быть акушер говорил так всем клиенткам, которым хотел угодить.

Умберто Эко взрослел в то время, когда остаться вне футбола было совершенно невозможно. Практически для каждого итальянца он значил тогда больше, чем политика и культура. Итальянское кино, от неореалистов и дальше, просто дышит футболом. В 1945 году Роберто Росселини снимает «Рим – открытый город», и уже в одной из первых сцен священник Пьетро судит дворовый матч мальчишек лет по 10-12: мальчишки это были самые настоящие и в футбол они играли взаправду. В «Похитителях велосипедов» де Сики, простой рабочий Антонио который уже отчаялся найти в огромном городе украденный велосипед, видит целую велосипедную стоянку – на них приехали смотреть футбол болельщики. Он решается на кражу, но матч тут же заканчивается и высыпавшая со стадиона толпа ловит героя с поличным и практически съедает его: ясное дело, пока человек на футболе, он неприкосновенен. В кино футбольная тема будет держаться долгие годы: в «Самой красивой» Висконти братья все никак не могут определиться, за «Рому» они или за «Лацио», в «Сладкой жизни» Феллини фотограф Папарацци с друзьями бесконечно слушает про футбол по радио, а в «Репетиции оркестра» духовая секция так увлечена трансляцией, что постоянно опаздывает со вступлением.

Эко провел детство в самом футбольном городе страны – Турине. За первые двадцать лет существования Серии А здесь отпраздновали 11 чемпионств: 6 у «Ювентуса» и 5 у «Торино». Местные мальчишки, конечно, вдохновлялись подвигами земляков: в дворах школ и домов постоянно пинали мяч. Юного Умберто всегда больше интересовали книги: его дед занимался изготовлением переплетов, и роскошные издания Готье и Дюма регулярно появлялись в доме, а в 1938-м, когда дед умер, часть из них отправились на чердак. Иногда Умберто посылали туда – за углем или за вином – а он только этого и ждал.

Другими словами, были в жизни будущего философа вещи поинтересней футбола, но иногда товарищам все-таки удавалось втянуть его в игру. «Футбол сам никогда не любил меня, – вспоминает Эко. – Я принадлежал к той категории детей, которые, если все-таки удавалось попасть по мячу, тут же отправляли его в свои ворота, или, в лучшем случае, отдавали сопернику. Но если я очень старался, получалось даже выбить мяч за пределы поля». И чем дальше, тем лучше: отправившись на поиски мяча, можно было потеряться где-нибудь между лавками собора, у фургона с мороженым или на чердаке с дедушкиными книгами.

Футбол сам никогда не любил меня. Я принадлежал к той категории детей, которые, если все-таки удавалось попасть по мячу, тут же отправляли его в свои ворота, или, в лучшем случае, отдавали сопернику

Как положено приличному итальянскому мальчику, в детстве Умберто каждую неделю просил папу взять его с собой на стадион. Спустя почти сорок лет, Эко будет анализировать свои желания: «В попытке быть как все (прямо как юный гомосексуалист в страхе убеждает себя, что должен любить девочек) я умолял отца взять меня с собой». И как каждый юный гомосексуалист однажды примет себя таким, какой он есть, так и Эко не смог долго обманывать себя. Во время одного из матчей тринадцатилетний Умберто впервые остро почувствовал абсурдность жизни и бессмысленность существования. «Игра, – пишет Эко, – увиделась мне тогда космически бессмысленной процедурой». К концу первого тайма он, воспитанный в строгой католической традиции, серьезно усомнился в существовании Бога. Сразу после матча, соврав отцу, Эко побежит на исповедь к знакомому монаху-капуцину. Тот выслушает его признания и скажет, что такие почтенные, надежные люди как Данте, Ньютон и Томас Элиот веровали, так что сомневаться нет причин, тем более, из-за какой-то спортивной ерунды. Умберто успокоился, выдохнул, отложил кризис веры еще на десять лет, но на футбол с папой больше не ходил. Незадолго до смерти профессор признается, что до сих пор помнит состав «Торино», погибший в авиакатастрофе в 49-м – но не от силы детского потрясения, а потому что всю жизнь тренировал память, запоминая абсолютно бесполезные вещи.

После того матча Умберто Эко разочаровался в себе как в болельщике, но игра не давала профессору покоя всю его насыщенную академическую жизнь. Совершенно равнодушный к успехам итальянских клубов, будь они из родного Турина или Милана, куда переехал после окончания университета, Эко регулярно откликался на мировые спортивные события – в основном, в своей многолетней колонке в журнале «Эспрессо». И здесь он не жалел слов. Эко всецело поддерживал занятие футболом, но отчаянно критиковал феномен боления. Он называл болельщиков вуайеристами, сексуальными извращенцами, подглядывающими за соитием, сравнивал зрелищный спорт с сексом между пчелами и по-атеистски брезгливо именовал футбол новой религией. Он говорил, что народ не способен на реальные политические перемены, только потому что вся энергия, которая должна идти на законодательные инициативы и политические дебаты, уходит на болтовню, в лучшем случае, о том, кто сколько вчера забил, а в худшем – кто что написал об этом. 

С этой точки зрения, отношения Эко с футболом – это не столько про интересы отдельно взятого миланского зануды, сколько про столкновение футбола как планетарного явления со всей интеллектуальной элитой и ее хлебом – критическим анализом. У легендарной британской комик-труппы «Монти Пайтон» есть прекрасный скетч под названием «The Philisophers' Football Match» («Футбольный матч философов»). Содержание его примерно такое: во время Олимпиады в Мюнхене проходит футбольный турнир среди философов, и в полуфинале встречаются Германия и Греция. У немцев на воротах – Лейбниц, в полузащите – Шеллинг, Гегель (капитан команды) и почему-то Беккенбауэр, а в атаке – Ницше, Хайдеггер и форвард таранного типа Карл Маркс. У греков ситуация схожая: Аристотель – центральный защитник, Сократ – звезда нападения, первый матч за сборную проводит Архимед. И вот, команды выстраиваются, каждая на своей половине поля, звучит свисток, и дальше на протяжении девяноста минут участники матча расхаживают по полю, исключительно размышляя и иногда высказывая свои предположения друг другу. И тут, когда уже кажется, что переигровка неизбежна, Архимеду приходит в голову гениальная мысль – «Эврика!» – а ведь чтобы забить гол нужно ударить по мячу! Быстрая атака греков, Сократ забивает в падении головой и все споры немцев с судьей (на матче работает Конфуций) о том, что, с точки зрения субъективного идеализма, гол, как и всё остальное, не существует в объективной реальности, не приносят результата.

Эта остроумная миниатюра на деле очень точно показывает сложные отношения между интеллектуальной элитой и футболом как явлением. Конфликт футбола со снобизмом, с постоянным усложнением такой простой и понятной каждому игры – дело уже даже избитое. Футбол, как самое массовое наравне с кино зрелище XX века, вполне логично беспокоил философов, начиная с экзистенциалистов и заканчивая постмодернистами. Главная звезда современного фрейдомарксизма Славой Жижек рассказывал, как во время его службы в югославской армии солдат освобождали от обязанностей на время каждого матча сборной – Жижек, в свою очередь, вызывался быть тем единственным, кто оставался на вахте («Хоть немного почитать в тишине!» – шепеляво вспоминает он). Наиболее радикален был Хорхе Борхес, с которым Эко так и не встретился тогда в Буэнос-Айресе; он сказал: «Футбол так широко распространен, потому что широко распространена тупость».

Но история Эко – все-таки иной случай. Как практически любой постмодернист, он прекрасно относился к поп-культуре, но не любил именно футбол. В чем именно здесь дело сказать сложно: может, он не принимал футбол как знаковую систему с точки зрения пост-структуралиста; может, слишком ассоциировал игру с околофутбольным насилием, очень распространенным в Италии; а может, просто однажды очень неудачно сходил с отцом на стадион. 

Как бы то ни было, в воображаемом рейтинге ненаписанных спортивных книг интеллектуальный роман Эко об итальянском футболе занимает, наверное, первое место – рядом с «Философские проблемы РФПЛ» и автобиографией Джорджа Беста. Ведь в родном итальянском футбольном пространстве он нашёл бы и детективную интригу, и ярких персонажей, и срез общества, и постмодернистский контекст – в общем, все, что в разной мере составляло его творческий метод.