«Мавзолей»

Последний кирпич мавзолея разобрали в апреле 2031 года. На деконструкцию старой пирамиды приехала посмотреть немалая толпа. Люди не битком, но достаточно плотно — так, что развести руками, никого не задев было сложно — заполнили треугольную площадь между Историческим музеем, ГУМом и тем, что осталось от мавзолея. 

Сотни глаз наблюдали, как грузовой кран медленно поднимает большой гранитный камень. В воздухе витал легкий гул: народ без перерыва шушукался. На улице было ясно, но прохладно, несмотря на середину весны. Она в том году выдалась без особых проблесков тепла. Для многих единственным лучиком солнца стало событие, приведшее их к месту бывшего мавзолея. 

Во всеобщем шепоте хмуро молчал Борис Васильевич, некогда заслуженный работник социалистического труда, а ныне обычный пенсионер. Он стоял ровно и неподвижно, как скала, ни одна мышца лица не двигалась, и лишь ветер редкими вздохами заставлял слегка прикрывать глаза. На нем было длинное черное пальто, чуть великоватая шапка, стройные, как шеренга солдат брюки и пышная, густая борода. Ее Борис Васильевич носил еще со студенчества, когда заканчивал Московский институт электронного машиностроения.

По профессии он проработал добрых сорок два года, и, когда уж было собирался выходить на заслуженную пенсию, возраст выхода или призыва, как его в шутку называл Борис Васильевич, был повышен. Пришлось работать дальше, но уже не на предприятии, которому была отдана половина жизни, а сторожем районного детского сада. Машиностроительные заводы в Москве один за одним закрывались, такую же участь ждал и завод Бориса Васильевича. Соседка Любовь Евгеньевна Зиц по старой дружбе предложила пристроить его в детский сад, в котором её дочь работала директором.

— Любовь Евгеньевна, это, если можно так выразиться, по блату? 

— Ну что, вы, Борис Васильевич, заладили! Вам какое дело? Берите пока дают! А то, вон, Женька Оленьев со второго этажа уж вешаться собрался, последнюю соль с хлебом доедает, никто на работу не берет. Годы свое берут. 

— Так я что ли, виноват, что нас работать заставляют? От того кругом кумовство, да и только. 

— Опять вы начинаете! Говорю вам, соглашайтесь. Дочка моя вам поможет. 

— Нехорошо это, Людмила Петровна, ой нехорошо. 

Со скрипом и камнем на душе пришлось согласиться. Новую работу Борис Васильевич воспринимал как кару небесную. Не для того он сорок лет работал на благо машиностроения, чтобы еще пять лет отсиживать место сторожа в неуютной тесной будке. Другого выхода не было. Деньгами никто помочь не мог, все друзья либо отправились в последний путь, либо давно забылись. Детьми же Борис Васильевич так и не обзавелся. Скверный характер мешал завести какие-либо отношения. Да и мысли все были в работе. Так и прожил он в своей квартире в Новых Черемушках в гордом одиночестве со свободной душой и задумчивой головой. 

На площадь Бориса Васильевича привела давняя неприязнь ко всем властным институтам. Всю жизнь он мечтал объездить мир, побывать в джунглях и на ледниках, увидеть величественную европейскую архитектуру и загадочную африканскую природу. Мечта так и осталось детской несбывшейся грезой. Инженеру завода, хоть и главному, было не по карману разъезжать по загранице. В новой стране Борис Василевич также не обжился средствами, да и границы со временем оказались закрыты. Теперь, когда они постепенно открывались, обычному пенсионеру уже было поздно ехать покорять мир. Политическая нестабильность, внутриведомственные перипетии, закрытость страны, амбиции политиков и все блага прошлых режимов убили в Борисе Васильевиче веру в хорошее будущее. Работа на заводе никогда не была легкой — руководство старалось угодить еще более высшему начальству, параллельно с чем повсеместно воруя, из-за чего в итоге страдали обычные рабочие. Общая свобода в жизни и в мыслях появилась лишь ненадолго, в конце предыдущего века, а когда столкнулась с веком новым, захлебнулась в собственной вседозволенности. Её Борис Васильевич тоже не смог принять. 

События двадцатых годов закрепили в нем чувство ненужности. Связь со знакомыми и друзьями терялась, культура, за которой Борис Васильевич всегда трепетно следил, эмигрировала и развивалась где-то далеко. Казалось, что он один смог не потерять себя по прошествии долгих лет. Оттого и чувствовал себя лишним на своей собственной Родине. 

Ни одна власть, которую он успел застать, ему не нравилась. Застал он немногих, хоть и пережил всех. «Холуи и воры» — так отзывался о всех высших чинах Борис Васильевич, когда речь заходила о политике. Новость о сносе мавзолея произвела на него огромное впечатление. 

— Давно пора! Залежались уже кости, — сказал он, когда услышал её. 

Унылые серые дни скрасило ожидание торжественного момента. И вот, стоя на площади, смотря на подъем последнего камня, готовясь радостно улыбнуться, из-за спины он услышал голос:

— Боря, ты?

Нахмурив и без того тяжелые брови, Борис Васильевич резко повернулся и увидел перед собой низенького, щуплого мужчину, со скукоженным, как чернослив, лицом и полукруглой спиной, напоминающей знак вопроса. 

— Это ж я! Витька Сухожилов! Не узнаешь что ль? 

Борис Васильевич в жизни бы не вспомнил бывшего однокурсника, если бы тот не напомнил свое имя. Во время учебы они были друзьями. По крайней мере, так считал Витька. Для Бориса Васильевича их общение было скорее «товариществом поневоле». Однажды их в паре поставили делать совместный проект, и с тех пор Витька плотно присосался к несильно дружелюбному и даже угрюмому Борису Васильевичу. 

Общение их было совершенно пресно и всегда инициировалось исключительно Витькой. Он был человеком ветреным, и на первый взгляд даже подглуповатым, в чем некоторые девушки тогда находили некое обаяние. Впрочем, Борис Васильевич никогда не скрывал, что считает Витьку глупым человеком. Ему вообще мало кто нравился, а те, кто не понимал этого, тем более. 

— Ну как же! Неужель не узнаешь старого друга! — беззаботно выкрикивал Витька. 

— Узнаю-узнаю, как же тут не узнать, — после долгой паузы пренебрежительно ответил Борис Васильевич. 

Отвязаться от прозорливого, юркого и несмышленого товарища не получалось у него до конца учебы в университете. Тот просто не давал ему прохода. Витька приносил Борису Васильевичу все грязные сплетни из общежития, которые сам и придумывал, чтобы показаться статуснее, на что каждый раз получал четкий ответ: «Достал ты со своими историями!» Витьку не останавливали ни намеки, ни прямые просьбы отстать от Бориса Васильевича. Он бегал за ним, как скоморох, упорно думая, что они — настоящие друзья. 

С концом учебы пришел и конец их многострадальной дружбе. Витька какое-то время звонил и продолжал рассказывать сплетни из общежития, но вскоре, видимо, и сам понял, что добиться расположения Бориса Васильевича невозможно. 

— Ну что, как сам, как жизнь? Столько лет, понимаешь, прошло, а ты все с бородой, ай да Боря! 

— Да, — вяло протянул Борис Васильевич, — живу тихо, не тороплюсь. 

Он сделал паузу и больше не хотел ничего говорить, но, смотря на горящие глаза Витьки, в которых так и горело желание рассказать обо всем на свете, добавил: 

— У тебя что? 

— Ой, Боря, жизнь, понимаешь, бьет ключом! Помнишь Юльку Кузьмину? Ну та что на первой парте сидела. Так я на ней женился. Вот! 

Он показал руку, на которой красовалось тоненькое серебряное кольцо. 

— Внук растет, третий десяток уж пошел. В депутаты муниципалитета метит, голова у него — во! – Витька активно и эмоционально жестикулировал. — Ну, тебе ли не знать, это ж ты у нас всегда политикой интересовался. Помню-помню, ходил все брежневские награды обсуждал. Все тебе не то, весело, конечно, было.

— Так отчего же веселиться, если в очереди полжизни живешь? — поинтересовался Борис Васильевич.

— Это ты про когда? Про тогда что ль? Ну ты вспомнил, конечно! Мы ж тогда совсем молодые были, часов, понимаешь, не наблюдали. 

Витькина легкомысленность поражала Бориса Васильевича. Во всем он видел только веселье и повод улыбнуться. Все бы ничего, если бы вещи, над которыми Витька задорно смеялся, не вызывали у Бориса Васильевича тоску и уныние. Он тонко ощущал чувство вечной безнадеги, захватившей это место и таких людей, как Витка. Среди них Борису Васильевичу не было места. Он не мог взять и начать веселиться, приплясывая, радоваться всему вокруг. Вместо этого ему оставалось лишь хмуро смотреть издалека на танец безликих улыбчивых людей. 

— И что же там, внучок твой, в депутаты, говоришь, собрался? 

— Еще как! Программу, понимаешь, пишет днями и ночами. Я хожу, слушаю его, ничего понять не могу, но так ушам приятно! Аж дыхание распирает! 

— Ну, удачи ему. Пусть по-честному работает, — неожиданно искренне сказал Борис Васильевич. 

— Обижаешь! Конечно по-честному. У нас, Сухожиловых, иначе не принято! 

Борис Васильевич тут же вспомнил, как Витька списывал все возможные тесты и экзамены, вечно придумывал отговорки, чтобы не явиться на занятия, дабы произвести впечатление на девушек, врал им, что ездит на новенькой «Волге», с рынка непременно выходил с полными карманами всякой всячины: от сушек до помидоров. 

— Ты-то какими судьбами здесь? Мороженого захотелось? — Витька заливисто рассмеялся: на площади во всю торговали мороженым, что-то вроде «Лакомки» за 28 копеек, только теперь раз в девяносто дороже и в два раза меньше. 

Глаза Бориса Васильевича, описав круг, закатились, высказывая своему собеседнику явное раздражение. Витька никогда не понимал, что он кому-то неприятен, поэтому продолжал: 

— Ладно, ладно, — он не переставал хихикать, — сам понимаю, событие такое. 

Конец своей реплики Витька сопроводил поднятым указательным пальцем. 

— Какое такое? 

Борис Васильевич решил, что отвязаться от бывшего одногруппника не удастся, и единственное, что оставалось делать — незаметно над ним поглумиться. 

— Ну ты, Борь, даешь! На площади стоишь? Стоишь. На кран смотришь? Смотришь. А что происходит — не понимаешь! 

— Так растолкуй мне, приятель, — с долей сарказма попросил Борис Васильевич. 

— Мавзолей, понимаешь, сносят. 

— Да ты что! 

— Да… Вот дожили, — Витька выпучил глаза и, уставившись в одну точку, вытянул голову вперед, как страус. 

— Так что плохого, дружище? 

— Дедушку жалко, нелегко ему теперь придется.

Борис Васильевич слегка напрягся. Он, конечно, знал, что Витька мастер выкинуть несусветную чушь и иногда её иначе как бредом умалишенного назвать было нельзя, но данная фраза была сказана довольно серьезно, с долей грусти и даже жалости. 

— Как же нелегко? Наконец похоронят человека. Или что там от человека вообще осталось. 

— О, так ты, Борь, не знаешь! — вскинул руки Витька. 

Борис Васильевич скривил свое самое недовольное лицо, смотря сквозь собеседника. 

— Не знаю, — грозно сказал он. 

— Мавзолей, понимаешь, убирают, а Ильича — в открытое плаванье. 

— Куда-куда?

— В космос его запустят, вот чего! 

— В каком смысле в космос? 

— В прямом, понимаешь, смысле. На ракете полетит — на орбиту жить. Все по фэн-шую. Вождь мирового пролетариата теперь уж точно над всем миром. Говорят, даже снимать его там будут, уже и режиссера нашли. Не помню, как имя, такой, с усами в очках. Ну, как же его…

Дальше Борис Васильевич ничего не слышал. Что-либо слушать просто перехотелось. А может и вовсе перестало быть возможным. Он молча развернулся и начал медленно пробираться сквозь толпу. Витька еще долго что-то кричал ему вслед, но все его возгласы доходили до Бориса Васильевича лишь неясным эхо. 

Он дошел до Большого Москворецкого моста, который, вопреки волеизъявлением масс так и не был переименован, и обнаружил, что оказался один. Толпа, пришедшая на шоу, осталась где-то далеко позади. От их скопления еще доносился еле слышный гул. Солнце начало медленно садиться. Или это глаза Бориса Васильевича начали закрываться? В мыслях кружил один лишь вакуум, как в космосе. 

— В космосе, — въедливо усмехнулся Борис Васильевич и отправился вперед, не зная, куда, зачем и как он идет.