Матвей Муравьев-Апостол и Михаил Бестужев-Рюмин: от "мнимого" до "любезного" друга

Об отношениях Сергея Муравьева-Апостола и Михаила Бестужева-Рюмина написаны сотни текстов, и большинство авторов, за исключением деталей, согласны с емким мнением Павла Пестеля, высказанном на следствии, что Муравьев и Бестужев «составляют, так сказать, одного человека». На фоне этой глубокой взаимной привязанности (и я бы даже сказала, взаимозависимости) остаются в тени отношения Мишеля Б-Р со старшим из братьев - Матвеем Муравьевым-Апостолом, хотя в последний год с небольшим перед восстанием Матвей был одним из тех представителей тайного общества, с которыми Михаил Бестужев-Рюмин общался часто и неоднократно. Нижеследующий текст - попытка проанализировать на основе эго-документов, как с течением времени менялось восприятие Матвеем лучшего друга его брата.

К сожалению, невозможно доподлинно установить, где и когда именно произошло знакомство братьев Муравьевых-Апостолов с будущим "демоном пропаганды" Южного общества: источники прямо ничего об этом не говорят.

При сопоставлении второстепенных данных можно предположить, что случилось это в Москве примерно в 1817-1818-м годах, когда семёновцы Матвей и Сергей прибыли туда в составе сводного гвардейского отряда, сопровождавшего императорский двор на торжества по случаю 5-летия победы над Наполеоном. Семейство Бестужевых-Рюминых переехало из своего нижегородского имения в Москву в 1816 году. Во времена пребывания царского двора в Москве Мишелю исполнилось 16 лет: возраст, когда ещё рановато самостоятельно появляться в большом свете, но уже не возбраняется тусить автономно от родителей в гостиных различных родственников. И таковые родственники в Москве у Б-Р были: например, княжеское семейство Щербатовых, проживавшее в доме на Девичьем поле (отец семейства, князь Дмитрий Михайлович Щербатов приходился троюродным братом отцу Мишеля, Павлу Николаевичу Бестужеву-Рюмину). Дом Щербатовых одновременно был местом притяжения и для семёновцев-декабристов: сын князя, Иван Дмитриевич Щербатов, был сослуживцем и другом по Семёновскому полку Муравьевых-Апостолов, Трубецкого, Якушкина. Последнего тянуло магнитом в дом Щербатовых ещё и потому, что он был отчаянно и безнадёжно влюблён в младшую дочь князя - Наталью Дмитриевну Щербатову.

Что если попробовать предположить, что именно в гостиной Щербатовых в Москве впервые и пересеклись пути офицеров-семёновцев Матвея и Сергея М-А и совсем ещё юного 16-летнего Мишеля Б-Р? В пользу этой догадки говорит, например, цитата из позднего письма Матвея М-А к Якушкину (от 5 ноября 1824 года), когда тот пытается разъяснить другу, с кем именно угораздило связаться его младшего брата:

"Чтобы получить об этом представление, вспомните некоего Бестужева из Москвы, который впоследствии служил в гвардии."

То есть Матвей коротко ссылается на их общий - его и Якушкина - опыт пересечения с "неким Бестужевым" именно в Москве, надеясь, что Иван Дмитриевич его вспомнит. Более того, Матвей был прекрасно осведомлён о губительной страсти Якушкина к Щербатовой, и раз уж он упоминает время их общего пребывания в Москве, то, видимо, юный Мишель отжигал в их кругу так, что, даже находясь в любовном угаре, Иван Дмитриевич, по мнению Матвея, должен был его запомнить. И мемуарные "Записки" самого Якушкина, в которых он совершенно не пожалел казнённого Бестужева-Рюмина, это только подтверждают:

"Я знал этого Бестужева взбалмошным и совершенно бестолковым мальчиком. [Прим. - именно "мальчиком", юношей, а не "юнкером" или "прапорщиком", т.е. познакомились они ДО начала военной карьеры Мишеля] <...> Странное существо был этот Бестужев-Рюмин. Если про него нельзя было сказать, что он решительно глуп, то в нем беспрестанно проявлялось что-то похожее на недоумка. В обыкновенной жизни он беспрестанно говорил самые невыносимые пошлости и на каждом шагу делал самые непозволительные промахи."

Как бы то ни было, жизненные траектории братьев Муравьёвых-Апостолов и Михаила Бестужева-Рюмина продолжили сближаться в 1820-м году, когда в марте Мишель был переведён из Кавалергардского полка в пехотный Семёновский, где к тому времени уже 5 лет как служил Сергей Муравьев-Апостол и 9 лет - Матвей. Хотя на тот момент последний, скорее, числился при полку, т.к. де-факто в это время он уже исполнял обязанности адъютанта малороссийского губернатора князя Репнина в Полтаве.

В чине подпрапорщика 18/19-летний Мишель служил в 1-й фузилерной роте под началом своего дальнего родственника, уже упомянутого выше Ивана Щербатова. Капитан Сергей Муравьев-Апостол командовал 3-й фузилерной ротой Семёновского полка, то есть на тот момент у него не было ни служебной, ни личной необходимости поддерживать тесные отношения с Мишелем: у опытных штаб-офицеров был свой сложившийся круг общения, и зелёный подпрапорщик, которых при полку десятки - далеко не самая необходимая компания в тех условиях. Что касается Матвея, то, несмотря на то, что он приезжал в отпуск из Малороссии в столицу весной 1820 года, мне неизвестно, виделся ли и общался ли он с Мишелем хоть каким-то образом (но нельзя исключать, что мог опять же пересекаться с ним во время светских выездов, например, у Шаховских или Олениных).

Случившаяся в октябре 1820-го года Семёновская история, по сути, поставила крест на перспективах военной карьеры всех троих (а Ивану Щербатову вообще сломала всю жизнь, но речь сейчас не о нём). После раскассирования полка, в 1821-м году Сергей М-А и Мишель Б-Р оказались в ссылке (назовем вещи своими именами) в армейских полках - соответственно, Черниговском и Полтавском - на юге империи без права на выход в отставку и на отпуск. Матвей же, будучи адъютантом Репнина в Полтаве и не имея ни малейшего отношения к октябрьскому возмущению солдат, какое-то время ещё формально оставался в гвардии, но в 1822-м году молох царского правосудия настиг и его, но об этом чуть позже.

Сергей, оказавшийся в уездном Василькове Киевской губернии, где был расквартирован Черниговский полк - без привычного окружения и перспектив, вдали от семьи, в плену армейской рутины - буквально взвыл от уныния и одиночества (см. его переписку с отцом за 1821-й год). Спасением от тоски стали поездки в ближайший крупный город - Киев - где он мог найти хоть какое-то отвлечение от тщеты бытия и подходящую для себя компанию. Одним из мест притяжения стал для него дом генерала Н.Н. Раевского, в то время командующего 4-м пехотным корпусом, у которого Сергей в 1814-м году служил ординарцем. Сергей быстро сошёлся с Александром - старшим сыном генерала, своим ровесником, личностью весьма противоречивой и язвительной. Скорее всего, иногда во время этих поездок в Киев компанию ему составлял и Матвей, знакомый с Алексом Раевским ещё с 1819 года, когда они вместе отдыхали на Кавказе. Неудивительно, что следующий интересующий нас ключевой эпизод во взаимоотношениях братьев Муравьевых-Апостолов и Михаила Бестужева-Рюмина произошёл именно с участием Раевских:

"Выписанный вместе с другими из старого Семеновского полка, он [прим. - Бестужев-Рюмин] попал в Полтавский полк, которым командовал полковник Тизенгаузен. В Киеве Раевские, сыновья генерала, и Сергей Муравьев часто подымали его на смех. Матвей Муравьев однажды стал упрекать брата своего за поведение его с Бестужевым, доказывая ему, что дурачить Бестужева вместе с Раевскими непристойно. Сергей в этом согласился, и, чтобы загладить вину свою перед юношей, прежним своим сослуживцем, он особенно стал ласкать его. Бестужев привязался к Сергею Муравьеву с неограниченной преданностью; впоследствии и Сергей Муравьев страстно полюбил его."

Следует отметить, что приведённая выше цитата из всё тех же "Записок" И.Д. Якушкина - отчасти "сломанный телефон", ибо сам Иван Дмитриевич при этом эпизоде не присутствовал и излагал его только на основе позднейшего пересказа Матвея М-А (скорее всего, сделанного уже в ссылке) в своей редакции через призму собственного, не слишком комплиментарного отношения к Бестужеву-Рюмину.

Но даже если с определенной долей скепсиса принять описанное на веру, то получается, что нравоучение со стороны Матвея стало своеобразным проводником сближения Сергея и Мишеля. Причём интересно, что в данной версии изложения событий для Матвея первостепенны не столько чувства Бестужева, жертвы коллективного стёба, сколько моральная сторона поведения брата. Ему важно, чтобы Сергей (как видно из писем последнего, тогда нешуточно увлекшийся персоной Александра Раевского), перестал зеркалить поведение своего приятеля-тролля по отношению к очевидно более младшему во всех отношениях Мишелю. Братского авторитета Матвея оказывается достаточно, чтобы доброта и эмпатия, свойственные Сергею, взяли верх - и начался новый виток его взаимоотношений с Бестужевым, через 5 лет приведший обоих фигурантов на виселицу.

На этом этапе мне не до конца ясно, по какой причине Матвей не придал особого значения этому сближению до своего отъезда в Петербург весной 1823 года. Возможно, он, в принципе, не посчитал эту дружбу чем-то серьёзным и далеко идущим (хотя Сергей привёз Бестужева на киевские контракты в январе 1823-го, по сути, поставив Директорию Южного общества перед фактом принятия Мишеля в ТО - куда уж серьёзнее). Возможно, что в тот период Матвей был куда более озабочен своей собственной судьбой, чем странной дружбой брата с "бешеным доктринером" - и было чем озаботиться: в конце 1821-го у него случился крупный конфликт с Репниным, в результате которого Матвей был вынужден покинуть свою адъютантскую должность и вернуться к службе в гвардии в Егерском полку, за которым числился после раскассирования старо-Семеновского полка. Но в 1822 году был издан высочайший указ о запрете переводов бывших семёновских офицеров в гвардию, а 21 марта 1822 года Матвея определили в армейский Полтавский пехотный полк (тот самый, где служил Бестужев-Рюмин) в чине майора. Открывшаяся рана, полученная при Кульме, не давала возможности Матвею продолжать "фрунтовую" службу дальше и на основании этого в сентябре 1822 г. он подал в отставку. В мае 1823 года, уже будучи штатским, Матвей отправился в Петербург, где в качестве эмиссара Южного общества пробыл до августа 1824-го.

До возвращения Матвея из Петербурга Бестужев-Рюмин, по сути, стал ближайшим человеком в жизни Сергея, что вызывало неоднозначную реакцию их окружения. Широко известна наиболее хлёсткая характеристика от генерала Михаила Орлова в его следственных показаниях:

"В сей год [1822-й] я познакомился с Сергеем Муравьевым и с Бестужевым. <...> Это совершенно особенное лицо, которого все считают бестолковым и которого один Муравьев превозносит гением."

"Около Киева жили Сергей Муравьев и Бестужев, странная чета, которая целый год друг друга хвалила наедине; но Бестужев с самого начала так много наделал вздору и непристойностей, что его никто к себе не принимал, а Муравьев, обиженный за своего друга, перестал ездить и даже кланяться." (Восстание декабристов. Т. 20. С. 171-173)

Поскольку переписка братьев за этот период была уничтожена, то невозможно сказать, насколько Матвей был в курсе происходящего и как к этому относился.

По возвращении в Малороссию в сентябре 1824 года он уединенно поселился в опустевшем Хомутце (к тому времени отец со второй семьей уехал служить в петербургском Сенате) и стал ожидать приезда Сергея, который очень долго не мог вырваться в родовое имение, чтобы повидаться с братом, так как батальон Черниговского полка, которым он командовал, несколько месяцев стоял в карауле в Житомире.

В тот период душевное состояние Матвея, вероятно, было довольно подавленным по разным причинам. Его миссия как посланника Южного общества в Петербурге завершилась без особого успеха (хотя нельзя сказать, что в этом была исключительно его вина). Ему по-прежнему досаждали боли в раненой при Кульме ноге (в письмах к Якушкину он описывал, как принимает серные ванны с лечебными целями). Он был отправлен в деревню отцом, не желавшим более содержать его в столице (с момента назначения Ивана Матвеевича в Сенат в феврале 1824-го деньги на петербургскую жизнь теперь были нужны самому Папеньке и его 2-й семье) - и можно предположить, что подобная полная финансовая зависимость от родителя не добавляла Матвею оптимизма и чувства собственного достоинства. Лучше всего его тогдашний образ жизни описан в "Воспоминаниях" Софьи Капнист-Скалон, соседки по имению и впоследствии родственницы:

"[Матвей Иванович] жил совершенно один в своей деревне, как отшельник; он никуда не выезжал, кроме Обуховки [прим. - соседнее имение Капнистов], и, несмотря на большое состояние отца своего, жил очень скромно, довольствуясь малым, любя все делать своими руками: он сам копал землю для огорода и для цветников, сам ходил за водою для поливки оных и не имел почти никакой прислуги."

В конце октября - начале ноября 1824 года к Матвею в гости заглянул на тот момент едва ему знакомый майор Николай Лорер, служивший в Вятском полку и привёзший новости и вопросы от Павла Пестеля. А заодно и обогативший Матвея свежими деталями о дружбе его брата с Михаилом Бестужевым-Рюминым, которому, как и И.Д. Якушкин, в своих поздних "Записках" дал весьма не комплиментарную характеристику. И можно предположить, что на тот момент по свежим следам она не сильно отличалась от мемуарной:

"Бестужев произвел на меня какое-то странное впечатление и показался мне каким-то восторженным фанатиком, ибо много говорил, без связи, без плана. Я оставался с ним холоден, и так мы провели первый вечер у Пестеля"

Вероятно, этот странный и неожиданный визит Лорера стал чем-то вроде последней капли, переполнившей чашу терпения Матвея. И, в целом, его можно понять: и более крепкую психику доконают нездоровье, меланхолия, одиночество и изматывающее ожидание приезда Сергея, который, как могло показаться Матвею, не слишком спешил на свидание с братом, которого не видел около 1,5 лет (хотя на самом деле тот действительно был занят по службе и приехал в Хомутец, как только смог).

3 ноября 1824 года Матвей написал Сергею огромное письмо, полное раздражения, обвинений и предостережений, впоследствии осевшее в его следственном деле и таким образом дошедшее до нас (отдельный интересный вопрос, почему Сергей, уничтоживший большое количество личных документов в ходе восстания Черниговского полка, всё же сохранил именно это письмо). В нём немало критических соображений об общественно-политической обстановке в стране, делах тайного общества и поведении его членов, но поскольку сейчас нас интересует более частный вопрос, то процитирую те фрагменты из него, которые касались Михаила Бестужева-Рюмина:

"Я был крайне неприятно поражен, дорогой друг, тем, что вы мне пишете в вашем последнем письме [прим. - это письмо не сохранилось]. Я с нетерпением ждал Вас, а теперь приходится отказаться от надежды скоро увидеть Вас. Что касается меня, милый друг, я непременно приехал бы. <...>

...г-н Лорер рассказал мне о Ваших знакомствах или, вернее, о Вашем знакомстве [прим. - то есть о Михаиле Бестужеве-Рюмине]. Он сообщил мне, что Вы не говорите об этом иначе, как со слезами на глазах, что с первого знакомства Ваш мнимый друг сказал ему, что вы связаны тесной дружбой, что он все время летает то туда, то сюда, что служа в другом полку, он был постоянно вместе с Вами, что его частые поездки в Киев совместно с Вами были причиной того, что Вам запретили туда ездить и т. д.

Вы знаете мои принципы, знаете, что согласно моим воззрениям нет такого чувства, которое требовало бы большей деликатности, чем дружба, которое при этом так исключало бы даже тень тщеславия. Впрочем, Вы могли убедиться, что я с довольно таки большим постоянством порицаю Ваш образ действий. Если бы дело не касалось спокойствия Вашего, а следовательно и моего собственного, я бы махнул на все этой рукой, и это мне в сущности не трудно сделать. Я предоставил бы времени разорвать ту завесу, которая путала Ваш рассудок со времени слишком известных контрактов 1823 года. <...>

Я не сержусь на Вас, не пеняю на Вас, мой дорогой Сережа, хотя был бы вправе рассчитывать на большее доверие к себе с Вашей стороны. <...> когда же я вспоминаю, что я отчасти виновен во всем происшедшем, то испытываю такие душевные муки, которые невозможно передать. Дай Бог, чтобы события не оправдали моих слов." (Восстание декабристов. Т. 9. С. 211-212.)

Препарировать чужие чувства, да ещё и давние - занятие неблагодарное. Трудно сказать, чего в этом эмоциональном послании больше. Искренней тревоги за брата и его товарищей по ТО из-за их неосмотрительного (как считает Матвей) поведения? Собственного крика об одиночестве, замаскированного упреками и просьбами? Или банальной, но такой объяснимой ревности: сложно принять тот факт, что человеку, с которым ты был близок буквально с его рождения, сейчас ты нужен меньше, чем он - тебе. Причём у этого "меньше" есть имя и облик.

В те же дни Матвей отправил ещё одно письмо - своему другу Ивану Якушкину, в котором, в частности, коснулся отношений Сергея и Бестужева-Рюмина:

"Я надеюсь увидеть своего брата, он обещал мне это, но, похоже, это труднее осуществить, чем он предполагал. Насколько можно судить по письму, у него все хорошо и он не грустит. Одиночество ему не подходит - его характер приобрел своего рода сентиментальную экзальтацию <...>. Чтобы получить об этом представление, вспомните некоего Бестужева из Москвы, который впоследствии служил в гвардии. Мой брат воспылал к нему страстью. _ Он даже хочет убедить меня, что тот гений. _ В остальном, Сережа все еще остается прежним - всегда очень достойным и очень хорошим."

Что ответил на это письмо Якушкин, вспомнил ли он Мишеля Б-Р (и визит того в Москву в 1823-м году, о котором Матвей, видимо, не был в курсе) и как его охарактеризовал, увы, неизвестно - письма Ивана Дмитриевича к Матвею Муравьеву-Апостолу не сохранились.

Письменная отповедь Матвея брату и выраженное в разговоре с Лорером желание покинуть тайное общество произвели "дурное впечатление" на верхушку Южного общества: и Сергей, и Павел Пестель, прикованные службой к своим полкам, не смогли придумать ничего лучше, чем отправить в Хомутец на переговоры того человека, который и был раздражающим фактором для Матвея (но, видимо, единственным мобильным вариантом из лидеров ЮО на тот момент) - Михаила Бестужева-Рюмина. Сведения о его визите в Хомутец в ноябре 1824-го скудны, однако, как ни странно, эксклюзивное пламенное революционное "айнэнэ" в исполнении "демона пропаганды" произвело неизгладимое впечатление на Матвея, и тот, в итоге, по предложенному Мишелем тексту написал Пестелю письмо о своей готовности остаться в ТО и продолжать общее дело. (Хотя не исключен, наверно, вариант, что тогда Матвей был готов подписать что угодно, лишь бы Бестужев поскорее уехал обратно и оставил его в покое с его грядками и серными ваннами).

В декабре Сергею наконец-то удалось вырваться в небольшой отпуск в Хомутец и увидеться с братом. Великая сила "обаятельного действия" (с) этого человека сработала безотказно: на какое-то время Матвей оказывается успокоенным и умиротворенным, а его отношение к Мишелю Б-Р становится более тёплым и снисходительным. В канун нового года, 31 декабря, проводив брата на обратном пути к месту службы, Матвей написал Якушкину следующее (представляю, как тот, мягко говоря, удивился):

"Я должен исправиться и спешу сделать это. Я писал вам по поводу Бестужева. Расстояние, которое разделяло меня и моего брата на протяжении более чем года, и мягкое влияние слухов заставили меня иметь ложное суждение об этом молодом человеке. Прошу вас, мой дорогой друг, сотрите из вашей памяти впечатление, которое я мог вам составить по поводу Бестужева, то, что я вам об этом говорил, должно послужить вам лишь для того, чтобы вы были готовы противостоять моим суждениям."

В начале 1825-го Матвей под влиянием и брата, и Бестужева отказался от совершенно отшельнической жизни в Хомутце и стал выезжать не только по окрестностям, но и в Киев. Собрание лидеров Южного общества на традиционных киевских контрактах в январе 1825-го проходило на фоне личного конфликта между Васильковской и Каменской управами из-за расстроенной женитьбы Бестужева-Рюмина на Екатерине Бороздиной (племяннице В.Л. Давыдова и Н.Н. Раевского) - и ни Сергей М-А, ни Михаил Б-Р на собрание не приехали. Вполне естественно, что в этом конфликте Матвей занял сторону брата и его друга, что способствовало дальнейшему сближению Мишеля и Матвея. Частое и доверительное общение привело к тому, что Матвей постепенно признал в Бестужеве те качества, которые уже успели по достоинству оценить и Сергей, и Пестель: его эрудицию, красноречие, безусловную и неустанную преданность делу и добросердечность.

Из письма Матвея М-А к Сергею от 8 февраля 1825 года:

"Все эти господа собрались в Обуховке, г-н Алексей [прим. - Капнист, на тот момент - адъютант Н. Н. Раевского] ведет себя очень враждебно <…> Я хотел бы, чтобы какой-нибудь просвещенный человек мог слышать диспут, бывший у него с Бестужевым, который он утопил. Это было когда мы были в Киеве в первый день по моем приезде. Пусть Благой Бог просветит их и даст им увидеть всю их глупость!"

Из письма Сергея М-А к Матвею от 13 марта 1825 года:

"Относительно наших основных дел – они идут, и я не сообщу вам о них подробности, поскольку Бестужев сообщит их гораздо лучше, чем я мог бы это сделать в письме [прим. - то есть это письмо сам Мишель и привёз Матвею в Хомутец]. Мне хотелось бы, мой дорогой Матвей, чтобы вы посетили Граббе и чтобы вы познакомили его с Бестужевым, чтобы наконец объединить наши усилия, и чтобы мы установили постоянные отношения <...>; и никто среди нас не подходит для этого лучше, чем Бестужев, который присоединяется к весьма серьезному делу по причине положения, которое позволяет ему больше свободы, и из которого он, нужно отдать ему должное, извлекает всю возможную выгоду."

Февраль 1825-го ознаменовался важным событием в жизни Матвея: в имении Д.П. Трощинского "Кибинцы" он встретил женщину, покорившую его сердце (историки до сих пор не пришли к единому мнению, была ли это внучка хозяина Прасковья Хилкова или её гувернантка-швейцарка мадемуазель Гюэнэ). Эта влюбленность не принесла Матвею счастья; позднее, в декабре, он с откровенной горечью писал не кому-нибудь, а Михаилу Бестужеву-Рюмину: "... этот год <...> был очень печален для меня, так и должно было быть, потому что я впервые в жизни предался сам не знаю каким надеждам". И, возможно, что в этих сердечных переживаниях Мишель понимал Матвея даже лучше брата, ибо совсем незадолго до того сам прошёл через болезненный разрыв помолвки с любимой девушкой. Более того, по свидетельству историка Михайловского-Данилевского, служившего в те годы в Малороссии, Матвей нередко появлялся в Кибинцах в сопровождении именно Бестужева:

"...дом Трощинскаго служил в Малороссии средоточием для либералов; там например находились безотлучно один из Муравьевых-Апостолов, сосланный впоследствии на каторгу, и Бестужев-Рюмин, кончивший жизнь на виселице" ("Из воспоминаний Михайловского-Данилевского. 1824 год." Русская старина. 1900. № 10. С. 214.)

В марте 1825-го у Матвея появилась ещё одна причина чаще приезжать из Хомутца в Киев: его (и Сергея) друг и бывший сослуживец-семёновец Сергей Трубецкой перевелся туда на службу в качестве дежурного штаб-офицера при 4-м пехотном корпусе 1-й армии - и дом Трубецких в Киеве стал местом притяжения для "васильковцев". Генерал Михаил Орлов недовольно показывал на следствии:

"У Трубецкого вскоре поселились почти без выхода Сергей и Матвей Муравьевы с Бестужевым. Всякий раз, что я приеду, то они обыкновенно встанут и выйдут в другую комнату, делая только самую необходимую вежливость не мне, а мундиру моему". (Восстание декабристов. Т. 20. С.173)

К середине лета 1825-го эта несвятая троица окончательно стала спаянным триумвиратом, в котором установилось единодушие и единомыслие. В июле Матвей, ещё несколько месяцев назад отчитывавший брата за опрометчивые поступки и связи, писал Сергею из Хомутца в Васильков буквально следующее:

"Давайте мы впредь подадим все трое [друг другу] руки и пусть одна смерть нас разделит. <...> Это поистине более чем нелепо, [будучи] связаны как мы между собой, прислушиваться к глупостям, которые первый еврей может рассказать на наш счет. Неужели мы так слабо развиты, несмотря на опыт, который у нас было время приобрести и чтобы защищать перед нами одних от мнения других. Им было бы всем стыдно, если бы они могли вдруг увидеть однажды, что вместо того, чтобы разбивать, они сплачивают."

Между Матвеем и Мишелем устанавливается отдельная от Сергея переписка, Мишель ездит к нему едва ли не чаще брата, дарит книги и даже оказывает какие-то дорогие сердцу Матвея услуги (из того же письма):

"я бы отчаялся, если бы Бестужев из-за этого знака дружбы, весьма любезного и весьма подходящего мне, претерпел быть малейшее неудобство."

Михаил Бестужев-Рюмин - Матвею Муравьеву-Апостолу (Киев, 3 августа 1825):

"…и мои дела идут так хорошо, что я получил от Пестеля письмо, копию которого я присоединяю здесь, поскольку она доставит вам удовольствие. <...>

P.S. Я жду с нетерпением вашего ответа и в особенности вашего прибытия. Если для вас только возможно приехать повидаться со мной, сделайте милость".

В письме к брату от 9 августа 1825 года Матвей окончательно признает несправедливость и предвзятость своего прежнего отношения к Бестужеву:

Я чувствую, мой дорогой друг, что моя дружба к вам еще более возрастает от уважения, которое я испытываю к вашему уму. Где были глаза этих господ, чтобы не удивиться и не восхититься, встретив человека, как Бестужев? Я не буду говорить о себе, я тогда слишком страдал, чтобы видеть что-либо кроме моих страданий, затоплявших все мое существование, но они, кто изо всех сил хотел удовлетворить свое тщеславие, как они могли пропустить такую прекрасную возможность. 

В хорошо известном последнем совместном письме братьев к Михаилу Б-Р от 13 декабря 1825 года Матвей вторит брату в его просьбе о скорейшем приезде Мишеля с благодарностью и сердечностью:

Я очень желал бы, дорогой друг, чтобы вместо письма вы приехали бы сами. <...> употребите, ради бога, все ваше разумение, чтобы скорее к нам вернуться. <...> С ним [прим. - этим годом] у меня связаны воспоминания о всех знаках истинной дружбы, оказанной мне вами, мой любезный друг, и это воспоминание останется запечатленным в моем сердце, чтобы примирять меня с самим собою. <...> Нежно вас обнимаю, дорогой друг, и молю бога, чтобы он позволил мне в действительности это сделать в ближайшее время.

Восстание Черниговского полка, заключение, следствие, суд и казнь оставили Матвея Муравьева-Апостола доживать свой (без преувеличения почти) век без двух младших братьев Сергея и Ипполита и без Бестужева-Рюмина, но с ворохом воспоминаний, размышлений и чувств. Его сибирское и пост-амнистийное эпистолярное наследие до сих пор крайне мало освоено и опубликовано, а мемуары - довольно разрознены и не системны. Однако если пытаться обобщить то, что Матвей писал в них о Бестужеве-Рюмине, то приходится констатировать, что в воспоминаниях о нём Матвей подчеркнуто сух и лапидарен, а упоминания эти сугубо функциональны а ля "Бестужев поехал, сказал, сделал...". Лишь в своих комментариях к тексту Ф.Ф. Вадковского "Белая Церковь" о восстании Черниговского полка Матвей позволил себе написать о чувствах, притом не своих, а брата: "Сергей Муравьев, страстно любивший Михаила Бестужева, решился ехать в Житомир..."

То есть ни в одном публичном письменном источнике Матвей не позволил себе ни высказать своего отношения к казнённому Бестужеву, ни дать оценку его действиям. Единственная хоть сколько-нибудь оценочная характеристика была озвучена им в частном разговоре с племянником Михаила, историком Константином Николаевичем Бестужевым-Рюминым, и уже тот предал её огласке через письмо к Л.Н. Толстому в 1877-78 годах:

"По всем рассказам (между прочим я говорил о нем с Матвеем Ивановичем Муравьевым), он был человек горячий, откровенный, образованный внешне и несколько легкомысленный. Муравьев [прим. - Сергей] любил его очень и летом 1825 г. написал к бабке письмо, в котором восхвалял его."

Подобная отстранённость Матвея в рассказах об одной из ключевых фигур Южного общества и жизни его брата оставляет простор для толкований, ни одно из которых, вероятно, не будет истинным до конца. Возможно, пост фактум Матвей мысленно возложил на Мишеля часть вины за то, что случилось с Сергеем, столь безоглядно увлёкшимся им и из "недеятельнаго" и "малозначущаго" члена тайного общества ставшим одним из самых революционно и радикально настроенных его лидеров? Но, памятуя о трагическом финале жизни обоих, предпочитал не говорить плохо о не просто мёртвом, а о казнённом? Или же в умолчании Матвея больше осознания собственной вины - ибо не смог ни предотвратить, ни удержать, ни переубедить, ни защитить ни того, ни другого, сам поддавшись их пылкости и убеждённости в правоте и успехе их общего дела? У меня, увы, нет ответов на эти вопросы, есть лишь факт того, что, в отличие от нескольких своих товарищей-декабристов, нелестно отзывавшихся в мемуарах о Михаиле Бестужеве-Рюмине, Матвей Муравьев-Апостол себе этого ни единожды не позволил, видимо, предоставив все обвинения и оправдания суду божьему, а не человеческому.

Автор благодарит Е. Шувалову за перевод писем с французского языка и коллег из telegram-канала "Не пропадёт наш скорбный труд" за помощь в написании текста.