Матцати с Викой

Под ватными ногами собирается мокрая листва, что Гецати стряхивает с потасканных кед, тихо матерясь: ноги промокли насквозь, с коротких волос капает свежий дождик, ещё больше размывающий картинку перед итак затуманенным взглядом. Уже утром Костя будет жалеть и ругать себя за то, что перебрал норму алкоголя, увлёкся манящими коктейлями, бесперебойно заливая в себя шоты, приятно обжигающие стенки горла.

А дома тепло, с кухни тянется сладкий аромат какой-то выпечки, из комнаты — тихий звук телевизора. Дима не спит, без сомнений готовый высказать старшему все недовольства — его поздний приход домой, сообщения и звонки, оставленные без ответа. И Костя это чувствует, скорее, это уже некий «обычай». Но перед тем как зайти к Диме в комнату, он заходит в ванную и тщательно, с мылом, моет руки, смывая с пальцев холод улицы и запах коктейлей. Потом раздевается и на носочках шагает в спальню тихо, на всякий случай.

— Дим, - голос низкий, хриплый. Гецати пошатывается, заваливаясь на кровать, заведомо поближе к парню, — ты злишься? — конечно злится, отчего укрывается пледом плотнее, скидывая со своих плеч мужские руки, — Мурка, — кареглазый тянет слова как-то особенно интимно, пускает руки под одеяло, нащупывая горячие бока младшего, — Прости, - тут же чувствует, как чужие пальцы переплетаются с его на животе.

Костя жмётся ближе, носом зарывается в шею, лениво скользит губами по бледной коже, оставляя мокрый след, что тут же покрывает поцелуями, попутно шепча имя возлюбленного. Тёмноволосый чувствует, как напрягаются мышцы живота Димы, это возбуждение он не спутает ни с чем — сам сейчас держит бёдра подальше, чтобы не сорваться и не вжаться в его задницу.

— Пустишь пальцы погреться? - слышит одобрительное и протяжное «да…», улыбается, скользя длинными и аккуратными пальчиками под резинку трусов, — я соскучился, — указательным пальцем давит на колечко мышц, без труда погружаясь внутрь.

Узко и горячо, но двигается Костя свободно, потому добавляет второй, тут же попадая по нужным точкам и выбивая из младшего тихие стоны.

— Блядь, — Дима хнычет, приоткрывает рот, жадно облизывая губы и поддаётся назад, самостоятельно насаживаясь на любимые пальцы, — быстрее, — вдруг становится пусто, Матвеев сжимается, виляя задницей в поисках наполнения.

Костя поднимается выше, оставляет поцелуй на макушке, рукой придерживает головку члена, направляя её к мокрому входу. А Дима одеяло сжимает до белых костяшек, пытается соскользнуть от непривычных ощущений, но руки старшего на его бёдрах лежат крепко, тянут на себя, параллельно толкаясь в сладкие и тягучие ощущения.

— Ёбнуться можно, — шепчет кареглазый куда-то в районе шеи, скользит вверх. Язык заплетается, темп наращивает аккуратно, но влажные и тёплые стенки сжимают так хорошо, что крышу сносит моментально, — ты такой узкий каждый раз, - на этот подъёб Дима лишь цокнул и вжался в матрас, ответив на слова не голосом, а телом — его внутренние мускулы сжали входящий член ещё плотнее, почти болезненно-приятно, принимая его глубже, сантиметр за сантиметром, пока тот не скрылся внутри полностью, упираясь в самую глубину.

Костя сдавленно застонал, когда вошёл в него до конца. Внутри было пылающе жарко и тесно — тело Димы сжимало его возбуждённый, пульсирующий член с почти болезненной силой. Он замер, пытаясь отдышаться, чувствуя, как каждое движение внутри Димы отзывается в нём разрядами удовольствия.

— Ты просто неотразим, - прошептал Костя, касаясь губами его шеи. — Не могу оторваться.

Матвеев под ним вздрогнул, и из его груди вырвался тихий, сдавленный стон. Бёдра Гецати сами собой двинулись вперёд, входя ещё глубже. 

— Я так соскучился, - сказал Костя, проводя ладонью по его боку.

Он начал двигаться — сначала с почти болезненной медлительностью, выходя почти полностью, оставляя лишь чувствительную головку члена внутри, чтобы затем, с наслаждением растягивая каждый момент, снова медленно, неумолимо погрузиться. Каждое такое движение заставляло Диму тихо постанывать, а его внутренние мышцы — ритмично сжиматься вокруг члена, словно не желая отпускать. 

В ответ на сдержанный протест Димы, движения Кости стали увереннее, глубже, но всё ещё оставались удивительно плавными.

Одной сильной рукой он крепко держал Диму за бедро, раздвигая его ещё шире, открывая для себя более глубокое проникновение. Костины бёдра работали всё ритмичнее и мощнее, вгоняя член глубоко внутрь с каждым толчком, достигая максимальной Диминой глубины. 

— Ты самый лучший, - сказал Костя.

Он сменил угол, и следующие толчки целенаправленно достигали особенно чувствительной точки внутри, и по резкому, судорожному вздоху и тому, как всё тело Димы напряглось и затрепетало под ним, Костя понял, что попал точно в цель.

— Вот так, бесенок, - прошептал он.

Движения стали резче и потеряли часть своей нежности. Неприлично громкие хлюпающие звуки, смешанные со звонкими ударами тел, заполнили комнату, смешиваясь с тяжёлым дыханием и пронзительным скрипом кровати. Дима закусил губу до крови, пытаясь сдержать предательские стоны, когда ритм стал еще яростнее. 

— Костя! - сорвался с его губ первый громкий стон.

— Не сдерживайся, - просил Костя, лаская его горячую кожу. — Хочу слышать твой голос.

— Костя, пожалуйста... - простонал Дима, когда тот вошел особенно глубоко. — Ещё...

Пальцы Матвеева впились в мятые простыни, костяшки побелели от напряжения, а на лбу и висках выступили мелкие капельки пота. 

Костя пригнулся к его уху, его горячее дыхание, пахнущее алкоголем, обжигало Димину кожу. Мужчина чувствовал, как нарастает эта знакомая волна удовольствия, как тело под ним начинает выгибаться, готовое вот-вот сорваться в диком оргазме. 

— КОСТЯ! - закричал Дима, когда оргазм накрыл его с головой. — Боже, Костя… 

Внезапно Дима затрясся под ним, его внутренние мышцы сжались вокруг члена Кости серией сильных, пульсирующих спазмов, выжимающих из него последние капли удовольствия. Со сдавленным, хриплым рыком, больше похожим на стон, Костя вогнал в него последний, самый глубокий, финальный толчок, чувствуя, как его самого накрывает горячая волна оргазма.

Когда последние спазмы удовольствия отступили, Костя медленно, почти нехотя, вышел из него. Он опустился рядом, на прохладную простыню, чувствуя, как перевозбуждённое тело наконец расслабляется.

Его рука сама потянулась к Диме. Пальцы нежно запутались в мокрых от пота волосах, медленно расчесывая спутанные пряди. Ладонь скользнула по виску, ощущая влажную кожу и учащённый пульс.

Костя приподнялся на локте и наклонился. Его губы коснулись влажного виска Димы — сначала легкое прикосновение, затем нежное чмоканье, оставляющее на коже едва ощутимую прохладу. Он переместился ко лбу, оставляя такие же нежные поцелуи на разгорячённой коже.

— Люблю тебя, - прошептал он, едва слышно, губы касались горячего лба Димы между поцелуями. — Очень люблю.

Его рука продолжала гладить Диму по голове — медленные, успокаивающие движения от виска к затылку. Каждое прикосновение говорило о нежности и усталом удовлетворении. Дима слабо вздохнул и прикрыл глаза, полностью расслабляясь под этими ласками.

Костя лежал, прислушиваясь к тому, как их дыхание понемногу выравнивается, а бешеный пульс в висках постепенно утихает.

— Ну что… больше не злишься? - выдохнул он, и слова прозвучали хрипло, но мягко, почти с мольбой.

Матвеев, не отрываясь от его груди, лишь отрицательно мотнул головой. Потом, будто сил не хватило на слово, прошептал в его кожу: — Нет…

Тишина снова накрыла их, уютная и липкая, пахнущая сексом, потом и прощением. Костя глубоко вздохнул, и его рука, всё так же вплетённая в волосы Димы, ласково провела по ним.

— Прости… - прохрипел он, и голос его дрогнул от искренности. — Что приперся пьяный… и поздно. Не… не надо было так.

Он чувствовал, как под его щекой мышцы на лице Димы дрогнули, будто тот попытался улыбнуться или скривился.

— Дурак, - беззлобно выдохнул Дима в его грудь, и губы шевельнулись, оставляя на коже горячее пятно. 

— Твой дурак, — немедленно, на полуслове, парировал Костя, и его объятие стало чуть крепче. 

Он не стал говорить, что его занесло не туда, что всё это не оправдание, а просто глупость. Все слова казались теперь ненужными. Язык ещё заплетался от выпивки и усталости, а тело говорило куда яснее. Оно всё уже сказало — и попросило прощения, и получило его.

Дима слабо хмыкнул — тот самый, знакомый до боли звук, который всегда вырывался у него, когда он был чем-то смущён, тронут или по-настоящему доволен. Он приподнялся на локте, посмотрел на Костю сверху вниз. Глаза в полумраке были тёмными, серьёзными, но в уголках губ таилась улыбка.

— В другой раз будешь ночевать в подъезде, - проворчал он, но пальцы его сами собой потянулись к лицу Кости. 

— Не буду, - покорно пообещал Костя, поворачивая голову и целуя ладонь. — Лучше с тобой. 

— Идиот, - повторил Дима, но уже совсем мягко, и снова рухнул на него, уткнувшись носом в шею.

Они лежали молча, и Костя чувствовал, как дрожь окончательно покидает его конечности, сменяясь приятной расслабленностью. Он водил ладонью по мокрой спине Димы, ощущая под пальцами выпуклости позвонков, напряженные раньше, а теперь – мягкие и податливые.

— Я правда… - начал он снова, но Дима не дал договорить.

— Знаю, - перебил он, и его голос прозвучал устало, но твердо. — Я же видел твои сообщения. Ты извинялся и я пытался разобрать все, что ты написал… 

Костя замер. Обрывки памяти проносились в голове – действительно, он в каком-то баре, уже изрядно набравшись, тыкал в телефон дрожащими пальцами, пытаясь объяснить, что задерживается, что все плохо, что он виноват. Слова плыли, экран двоился.

— О боже… я думал, они к тебе не дошли, - он смущено зажмурил глаза. 

— Еще как дошли. Куча! Поначалу вменяемые. Потом – одни смайлики и рандомный набор букв. 

Костя застонал и закрыл лицо свободной рукой. 

— Я такого не помню…

— Я так и знал, - голос Димы прозвучал приглушённо, уткнувшись лицом в его плечо. — Сначала забеспокоился. Потом начал злиться. А потом... когда часы пробили три, снова стало страшно. Мысли всякие лезли в голову.

В его словах, сквозь показную строгость, явно проступала тревога, которую он старался скрыть.

— Но я же здесь, - Костя притянул его ближе, чувствуя под ладонью тёплую кожу спины. — Всё в порядке.

— Ещё бы, - Дима фыркнул, но его руки обняли Костю чуть крепче. — Если бы тебя действительно что-то случилось... я бы никому не дал тебя в обиду.

— Даже если бы я был виноват?

— Особенно если бы ты был виноват, - пальцы Димы вцепились в его спину. — Чтобы уж точно никто другой не смог тебя отчитать, кроме меня.

Костя рассмеялся — тихим, счастливым смехом, который заставил Диму наконец разжать пальцы и расслабиться. Костя поцеловал его в макушку, чувствуя под губами знакомый, родной запах его волос, смешанный с запахом пота и их обоих. 

— Спасибо, что впустил.

— В следующий раз не впущу. Серьезно. Будешь на пороге ночевать.

— Не будет следующего раза, — поклялся Костя, и в этот момент он был абсолютно искренен.

Он чувствовал, как Дима наконец полностью обмяк, растворился в его объятиях, его дыхание стало глубоким и ровным, предвещая скорый сон. Постепенно затихал и бешеный стук сердца в его собственной груди, уступая место миру, тихому и немного виноватому, но такому прочному.

Через некоторое время Костя осторожно, чтобы не разбудить, потянулся к комоду, скинул на пол скомканную простыню, оставив их на относительно сухом участке, и накрыл Диму краем одеяла. Тот что-то пробормотал во сне и прижался к нему еще сильнее.

Костя лежал в тишине, прислушиваясь к ровному дыханию спящего Димы. Никакие проблемы не могли сравниться с этим чувством — чувством, что тебя приняли, простили и ждали.

В этой тишине, в этом доверии, было что-то большее, чем просто примирение — было ощущение дома, того самого места, куда можно вернуться всегда.

И Костя наконец позволил себе расслабиться, погружаясь в сон под мерный звук дыхания любимого человека.