Массажное масло

Вступление заглавной песни прошлось по помещению, через уши попадая прямо в череп. Лёгкая вибрация щекочет грудную клетку, посылая по остальному телу, готовому к новой порции физической нагрузки, электрический разряд.

В движениях Руи есть аккуратность и точность, которые сразу бросаются в глаза. Он двигается не спеша, но с ощущением уверенности, будто знает, что каждое его действие имеет свой вес. Его плечи плавно смещаются, как будто он готовится войти в ритм, и именно этот небольшой жест задаёт настроение всему последующему. Он шагает легко, мягко, почти бесшумно. В его походке есть не деланая грациозность, а естественная собранность — будто он заранее чувствует, где окажется в следующую долю. Когда он поворачивается корпусом, движения остаются чёткими, аккуратными, как линия, проведённая точно по намеченной траектории.

Мышцы Хару напротив — напряжены, точно так же, как мозг, который сковала тревога. Опять не получится. Умути снова будет смотреть строго, а Руи как обычно посмеется над неудачей товарища, предложив помощь, от которой, кажется, толку никакого. Движение далось не так просто, как Хару того ожидал. Его танцевальных способностей явно не хватало для того, чтобы выполнить одно "самое простое" движение.

И вот наступает момент, который все ждут.

Yeah, I got that...

Музыка меняется — короткий переход, будто пауза между вдохом и выдохом. Руи делает небольшой разворот, тело у него движется чуть быстрее, чем до этого, и сразу после этого он уходит вниз в шпагат.

RIZZ (rizz rizz rizz rizz)

Руи делает это без резкости. Плавно, но уверенно — так, как делает человек, для которого это движение давно стало привычным. Спина остаётся ровной, руки расходятся в стороны, не слишком широко — просто чтобы сохранить баланс и линию. Ноги уходят в стороны точно и чисто, до конца, будто он просто позволил телу развернуться в нужную форму. На секунду он остаётся в этой позе — без позирования, без лишнего акцента, просто чёткая, уверенная остановка.

Но вот очередная неудача. Хару скорчился. Мышцы натянулись, как струна, грозясь вот-вот порваться, если не ослабить натяжение. Даже подогнутая, по совету участников, нога не помогла. Ещё чуть-чуть и послышится треск, с каким рвётся лист бумаги. Хару заскрипел, зажмурив глаза. Не столько от боли, сколько от осознания собственного проигрыша. Он распластался по холодному полу танцевального зала, сводя ноги вместе.

Белый потолок странным образом ослеплял, а пол, казалось, вибрировал вместе с колонками, из которых ещё несколько секунд доносилась песня. Руи, было, уже хотел занести руки для очередного движения, как музыка оборвалась. Хён выключил, оставляя помещение в полной тишине, нарушаемое лишь разочарованным дыханием самого Хару. Зеркало слева обнажало всю беспомощность. Будто насмехалось над слабостью и неопытностью.

— Я не могу... — тихая, почти неслышимая, но тонко уловимая для остальных интонация, — Руи, мне... мне очень стыдно просить.

Оторвать глаза от потолка оказалось непосильной задачей.

"Нельзя так часто надоедать и до того уставшему хёну. Нельзя так часто просить помощи. Хоть что-то нужно делать самому. Соберись, ты уже не ребёнок!" — внутренний голос, как мантру повторял одно и то же. Но, кажется, в подобной мотивации, как и в предыдущих попытках помочь, толку оказалось мало...

— Ты мог бы мне помочь? Я слишком боюсь всех подвести, — голос дрожал, как будто на грани слез. На самом же деле, от тревоги, не покидающей тело, сковавшей мышцы, превратившей их в неподдающийся деформации сплав металла.

— Мути-хён, Хён, я думаю, что мы с Хару останемся до вечера тут, — он провожает взглядом, позволяет губам коснуться своей привычной улыбки. Стоит лишь двери закрыться, сопровождая шагами двух людей, как занавес опускается.

Шаги Руи были почти неслышны — не потому, что он старался, а потому что так он двигался всегда. Лёгкий, аккуратный, собранный. Он остановился рядом не сразу; будто давая Хару одну короткую секунду прийти в себя, перестать глотать воздух так судорожно.

А потом опустился на колени.

Руи присел рядом, не прямо над ним, не нависающе — чуть сбоку, на уровне плеча. Пальцы его осторожно коснулись пола, как будто он проверял его температуру, а затем — волос Хару. Не давя, не заставляя подняться. Просто показывая: я здесь.

— Ты не обязан уметь всё сразу, — произнёс Руи ровно, без лишней эмоции. Он говорил просто факт, не пытаясь утешать. — Никто не обязан.

Он подался ближе и осторожно, двумя пальцами, коснулся зажатой мышцы на бедре Хару — недолго, почти невесомо, только чтобы показать: вот здесь держит лишнее напряжение.

— Позволь, — сказал он, чуть тише.

Он протянул руку и осторожно положил ладонь на внешнюю сторону бедра Хару, чуть выше колена. Тепло его пальцев было ощутимым, но не навязчивым — просто живым, почти заземляющим. Руи всегда начинал с лёгкого прикосновения, будто спрашивая: можно?

Касания Руи ощущались как прикосновение к синяку. Ноющая боль странным образом превращается в приятное тепло буквально за секунду. Это начало проявления мазохистских наклонностей — не иначе.

Хару приподнялся на локтях, тихо наблюдая за рукой, прощупывающей напряжение мышц. Просьба, заданная старшим, осталась без ответа. По крайней мере, осознание ответа пришло уже после короткого кивка головой, без перевода взгляда на светлое лицо. Все внимание было сосредоточено на руках. Они тёплые, нежные. Касаются осторожно, отчего мышцы самовольно начинают подергиваться, будто прося сжать посильнее.

В голове тоже сумбур. Внутренний голос не унимается, твердя о том, что Руи никогда не скажет плохого просто потому, что добрый. Потому что считает Хару ребёнком, за которым нужен глаз да глаз, иначе жизнь превратится в анекдот с "затихшим" малышом. Но что-то глубоко внутри хотело плакать и благодарить друга за то, что он возится. Всегда старается помочь, несмотря на свою занятость и беспомощность самого Хару.

— Думаешь, нужен массаж? — Хару нашёл в себе силы оторваться от своих бёдер и посмотреть на Руи.

В массажной пахло благовониями. На полочках стояли склянки с ароматными массажными маслами. Кокосовое, цитрусовое, сандаловое, цветочное — палитра запахов слегка била в нос, но при этом не вызывала раздражения. В комнате тёплым светом горели светильники. Глаза сразу же расслабились, почувствовав отсутствие яркого белого света танцевального зала.

Хару уже доводилось бывать здесь, но такое ничтожно малое количество раз, что и сейчас его тело дрогнуло, сразу же расслабляясь. Казалось, что само присутствие в массажной комнате уже успокаивало и тело, и душу. Даже внутренний голос затих, что-то бормоча в отдалённом уголке сознания.

— Давай, чем быстрее начнем, тем быстрее вновь попробуем тебя в шпагате, — с плеч Руи спадает кофта, оголяя крепкие руки. Он всегда отличался своим крепким телом, не смотря на хрупкое, с виду, телосложение. Подтянутые мышцы на руках, широкие ладони.

Фраза о шпагате вызывала неоднозначные эмоции. С одной стороны, Хару надеялся, что после массажа выполнить движение будет проще. С другой — где-то внутри все еще теплилось ощущение, что мемберы забудут про несчастную акробатику, стоит лишь показать, насколько безнадежен в этом вопросе самый младший участник.

— Тебе следует раздеться и лечь ко мне лицом. Мышцы на бёдрах будет удобнее достать так, но, если ты смущаешься...

Ни что иное, как хитрость, которую Руи использует при любом удобном случае.

И Хару как всегда послушно идет на эту хитрость.

Хару лег на кушетку, стараясь максимально расслабиться. Однако, зная все тонкости характера Руи, держать напряжение под контролем было сложно. Руи всегда отличался особой любвеобильностью. Его кокетство было заметно невооружённым глазом, а избежать кабедона даже перед камерами было практически невозможно. Расслабиться перед Руи — это стать маленьким крольчишкой, который совсем не знает опасностей дремучего леса — ни хищников, ни капканов, ни охотников.

И все же Руи скользил ладонями по телу, втирая в кожу ароматное масло. Запах впитывался, доходя до мозга, мягко кружа голову, словно дурман. Хару прикрыл глаза, глубоко вдыхая запахи и немного душный воздух комнаты.

Руи чувствовал, как тело под руками начинает откликаться на каждое его движение. Он аккуратно скользнул ладонями по бедрам, усиливая давление там, где мышцы были особенно напряжены.

Масло, растёртое в тёплых руках, делало движения плавными, почти скользящими, оставляя за собой едва заметное, но приятное тепло.

— Ты очень зажат… — прошептал Руи, перемещая руки к спине. — Постепенно, без спешки, но расслабляйся.

Он чуть сильнее прижался ладонями к внутренней стороне бёдер, почти у края нижнего белья. Лёгкое напряжение уходило, тело мягко расправлялось, а сам Хару должен был почувствовать странное сочетание доверия и зависимости: руки Руи были одновременно заботливыми и властными, и это тихое, невидимое давление проникало глубже, чем любое слово.

Атмосфера комнаты, тепло рук, мягкий аромат трав и масла, внимательный взгляд Руи — всё это медленно, но неумолимо растворяло привычные границы.

Пальцы Руи скользнули ниже. Хару напрягся, чувствуя, как тело бьёт мелкой дрожью, собираясь чуть ниже живота. Он открыл глаза, упираясь взглядом в тёмный потолок с желтым отсветом лампы. Аромат масла пропал из поля обоняния, оставляя голову абсолютно пустой. Внутренний голос закричал, надрывая горло, разнося громкое эхо по черепной коробке:

"Ты что, пубертатный подросток? Тебе не стыдно? Как ты можешь?" — осуждение слышно в каждом слове. Ядовитая интонация собственной совести начала грызть, царапая острыми клыками кости.

— Кто-то уже начинает привыкать к моим рукам? — ну устах играет легкая усмешка, которая исчезает под зубами, стираясь. Руи и самого не меньше вело от этого места, губы то и делали, что растягивались в улыбке, но быстро терялись, оказываясь плотно сжаты, либо закушены — Хитрый-хитрый лис.

Руки затряслись. Пальцы на ногах поджались. Хару подскочил, хватая Руи за руку, пальцы которой вот-вот проникнут под бельё. Второй рукой Хару оттянул край футболки, стараясь скрыть следы преступления.

— Давай сделаем... п-перерыв, окей?

Брови сложились в домик. В глазах читалось лишь одно слово "пощади". Руи наверняка видел, но, как назло, продолжал молчать. Признаваться в своём возбуждении было стыдно, но и оставить это без внимания — слишком позорно.

Хару сжал тонкое запястье, перемещая его на свое собственное колено. Будто такое положение не выглядело еще более смущающим. В голове бил гонг — это сердце отстукивало последние секунды перед тем, как на Хару, по его мнению, посыпятся обвинения. Получить статус извращенца в 20 лет, от своего же коллеги, на которого...

"У тебя встал! Бесстыдник! А если он расскажет? За всю жизнь не очистишься!" — не унималась совесть.

Хару выдохнул, закрывая глаза. Когда тебе долго не отвечают на вопрос — это нервирует. Когда попадаешь в неловкую ситуацию — страшно. А когда это всё собирается в одну кучу, кажется, что лучше уж порвать себе мышцы во время танца, чем еще хоть раз оказаться в таком положении.

Руи склонился над Хару, глаза блестели лисьим огнём, а усмешка была такой тихой и едва заметной, что казалось: она знает все секреты мира. Он позволял пальцам скользить по плечам, медленно опускаясь к внутренней стороне бедра, наблюдая, как тело Хару реагирует, дрожит и сжимается одновременно с каждым прикосновением.

— Ммм… Такое напряжение… — прошептал Руи, приближаясь к уху Хару. — Похоже, кто-то боится… Или просто не умеет сопротивляться.

Пальцы Руи скользнули чуть выше, касаясь там, где Хару рефлекторно сжался. Он ловил каждое дыхание, каждый вздох, наслаждаясь этой тонкой границей между стыдом и желанием.

— Знаешь… — прошептал Руи, прямо у уха Хару, — иногда отпустить контроль… гораздо приятнее, чем пытаться его удержать.

Он прижался, почти касаясь губами шеи, и почувствовал, как дыхание Хару сбилось, а сердце ускорилось. Руи наслаждался этим моментом: каждая реакция Хару, каждый вздох, каждое непроизвольное движение — всё это было частью игры, которую он вел с мастерством суккуба.

Он позволял ладоням дразнить, скользить, но никогда не пересекал очевидную черту — только намек, щекочущая линия, заставляющая Хару метаться между «стоп» и «ещё». Руи видел, как взгляд Хару блуждает, как пальцы непроизвольно дергаются, как дыхание сбивается — и это лишь раззадоривало его ещё сильнее.

— Ммм… твоя совесть такая противная… — улыбнулся Руи, почти мурлыча. — Твоё тело гораздо честнее. Оно шепчет, чего хочет… А я могу помочь ему говорить громче.

"Тело гораздо честнее" — не совесть, а голос Руи, затыкающий надоедливые, обвиняющие вопли. Этот голос растекается тем же ароматным массажным маслом. Так же щекочет нервы, посылая в мозг приятное гудение. Мышцы от него слегка дёргаются, передавая импульс в чужие пальцы.

Чужое дыхание щекочет уши и шею. По телу пробегают мурашки, как назло, еще больше кучкуясь внизу живота. Там тянет до невозможности приятно. Руки дрожат в желании притянуть поближе. Заставить прекратить лисьи уловки и наконец поцеловать, ведь именно это Руи и собирается сделать. Он просто играется. Хару для него, как моток ниток для кота. Чем плотнее моток — тем интереснее его катать, мучить и развязывать. А когда шарик распадается, становясь длинной нитью, кот в нём непременно запутается.

Руи медленно провёл ладонью вдоль бедра, затем чуть выше, оставляя Хару на грани — полностью беззащитным, одновременно пленником и участником игры, которую он вел с мягкой, лисьей хитростью. Каждый взгляд, каждый вздох, каждая дрожь — всё было частью этого танца соблазна, где Руи был проводником, а Хару — пленником собственной реакции.

— Слушай, — прошептал он, приближая лицо ещё ближе. — Не бойся… Я всего лишь покажу, как приятно забыть про страхи.

"От одного раза ничего не будет" — мирится внутренний голос, давая зелёный свет.

Хару отпустил запястье Руи, поднимаясь по его предплечью вверх. Глаза с легким, но артистичным непониманием ловили чужой взгляд, высматривая искорки азарта. Пальцы зарылись в тёмные волосы, аккуратно сжимая. Хару дёрнул рукой, резко отодвигая от себя чужое лицо, смотря с лёгкой яростью. Манипуляция, распознанная за пару секунд, нервирует, а оттого хочется быстрее наказать того, кто затеял грязную игру.

Хару подался вперёд, сразу же цепляясь за пухлую нижнюю губу Руи зубами. Он кусается как дикий зверёныш, дышит загнанно, а сердце всё никак не успокоится. Целует жадно, будто нашел колодец в пустыне. Хару все еще чувствует пальцы у белья, на этот раз поддаваясь провокации, самостоятельно совершая краткие движения бёдрами, стараясь поймать Руи на ошибке, когда подушечки пальцев коснуться запретного участка кожи.

Пальцы тянут волосы назад, открывая бледную шею. Губы ползут вниз, присасываясь к тонкой коже, оставляя яркий кровавый след. Перед глазами застыла пелена. Влияет ли на это благовоние, запах масла или возбуждение, что крепчает с каждым прикосновением Руи — неважно.

Шея — место уязвимое, слишком открытое. И то, что Хару коснулся именно его, да ещё так уверенно, — разжигает в Руи азарт почти до хищного блеска. Он втягивает короткий, резкий вдох, но не отводит голову. Наоборот — чуть поднимает подбородок, обнажая шею ещё больше, будто бросая вызов:

"Если решил — делай. Но имей в виду, я отвечу".

Конец 1 части