Мартовский кот

Монако в марте — это хуже, чем квалификация под дождём. Вода стекает с карнизов, как слёзы богатых, и Ландо Норрис, который должен был уже два часа как спать, вместо этого тащится по пустой набережной с бутылкой воды в руке и дурацкой мыслью в голове.

Он проиграл. Не гонку — нет, ту самую, виртуальную, своему напарнику. Оскар Пиастри снова был быстрее, снова поправил его по рации с ледяным спокойствием, а потом снова улыбнулся той своей редкой улыбкой, от которой Ландо хочется то ли ударить его, то ли обнять.

«Будь проще, Ландо», — сказал Оскар, хлопнув его по плечу.

Ландо выдохнул, выругался про себя и ушёл бродить по городу.

И тут он услышал этот звук. Сначала Ландо подумал, что у него глючит дождь — ритмичное, требовательное «мяу», которое перекрывало шум волн. Он обернулся.

Под карнизом ювелирного бутика сидел кот. Рыжий. Мокрый. С шерстью, свалявшейся в сосульки, и глазами, которые горели в темноте янтарём. Кот смотрел прямо на Ландо с таким выражением, будто ждал именно его.

— Эй, — Ландо присел на корточки, протянув ладонь. — Ты чего орёшь, а?

Кот перестал мяукать. Он фыркнул, ткнулся мокрым носом в пальцы Ландо и начал тереться о его ладонь с настойчивостью, граничащей с отчаянием. Ландо почувствовал, как под пальцами дрожит маленькое тело, и его собственное сердце сжалось.

Он оглянулся по сторонам. Никого. Ночь, дождь, пустые витрины и этот рыжий комок, который доверчиво жмётся к его руке.

— Ты вылитый Оскар, — буркнул Ландо, разглядывая серьёзную морду. — Такой же рыжий и такой же наглый. И взгляд у тебя... тоже будто ты меня оцениваешь.

Кот моргнул. Медленно, по-человечески.

— И вообще, — продолжил Ландо, уже пряча кота под куртку, потому что дождь усиливался, — Оскар назвал меня сложным. А ты, глядишь, простым будешь. Будешь спать на моём симуляторе, есть тунец и ни слова про трассы. Договорились?

Кот в ответ ткнулся носом ему в шею и уркнул. Так низко и довольно, что Ландо на мгновение показалось — это не кот, а кто-то гораздо более крупный свернулся клубком у его груди.

Но он списал это на усталость.

Он зашёл в квартиру, бросил мокрую куртку в угол, налил коту молока, а потом рухнул на кровать и прошептал в темноту:

— Будешь Оскар-младший. Только не будь таким занудой, как оригинал.

Кот сидел на пороге спальни, смотрел на спящего Ландо, и в его янтарных глазах мелькали искры — такие же, какие бывают у кошек, когда они видят то, что людям не дано.

А потом он тихо, почти неслышно, прошептал в пустоту человеческим голосом:

— Буду.

И улёгся на симулятор, дожидаясь полуночи.

***

Всё началось с запаха. Ландо проснулся не от движения, а от того, что воздух в комнате стал плотным. Пахло влажной шерстью, землёй после дождя и ещё чем-то острым, животным — феромонами, от которых у Ландо мгновенно пересохло в горле.

Он приоткрыл глаза и увидел силуэт у кровати. Луна светила прямо в окно, и в её свете рыжие волосы незнакомца горели медным огнём. Мужчина был не просто голым — он был идеально сложен, как статуя, которую слепили специально, чтобы дразнить Ландо. Широкие плечи, узкая талия, капли пота, стекающие по прессу.

— Ты... ты не Оскар, — выдавил Ландо, хотя лицо было точь-в-точь как у напарника. Те же скулы, тот же холодный прищур. Но в глазах плескалось что-то дикое, кошачье — зрачки расширились до предела, почти не оставляя карего ободка.

— Я тот, кого ты назвал Оскаром, — голос был низким, с хрипотцой, и от него по позвоночнику Ландо пробежал ток. — Ты дал мне имя. Ты дал мне кров. Теперь ты мой.

Он двинулся вперёд не шагами, а плавным, текучим движением — по-кошачьи бесшумно, хотя его стопы были босыми. Ландо попытался откатиться к стенке, но рыжий оказался быстрее. Тяжёлое, горячее тело накрыло его, и Ландо впервые почувствовал, как сильно бьётся сердце этого существа — ритмично, часто, как у птицы.

— Стой, — выдохнул Ландо, упираясь ладонями в его грудь. Кожа была гладкой, но под ней перекатывались тугие мышцы. — Я не... я не для этого тебя брал.

— А для чего? — рыжий наклонился, и его нос скользнул по шее Ландо, втягивая воздух. Он зажмурился с явным удовольствием, и из его груди вырвался низкий, вибрирующий звук — урчание. — Ты пахнешь страхом. И желанием. Я чую их раздельно. Не ври мне.

И он прикусил мочку уха Ландо — нежно, но с намёком на зубы, которые, как показалось Ландо, стали чуть острее человеческих.

— Это гон, — прошептал рыжий, скользя губами по челюсти Ландо вниз, к ключице. — Весна. Кровь кипит. Вчера я терпел, спал на твоём симуляторе, смотрел, как ты двигаешься. А сегодня... — он вжался бёдрами в бёдра Ландо, и тот ощутил всю степень его отчаяния. — Сегодня я сойду с ума, если не возьму тебя.

Ландо хотел сказать «нет», но рыжий перехватил его губы своим ртом. Поцелуй был мокрым, глубоким и настойчивым, как будто он пытался выпить дыхание Ландо целиком. Язык скользнул внутрь, и Ландо почувствовал, что его собственная рука предательски сжимает затылок этого зверя, притягивая ближе.

— Вот так, — выдохнул рыжий, отрываясь от губ и начиная стягивать с Ландо его свободную футболку. — Ты ведь сам хотел, чтобы я был твоим Оскаром. Ты же шептал это ночью, когда я лежал у тебя на груди. «Хороший мальчик, Оскар, будь моим».

Ландо покраснел до корней волос — он реально это говорил. Коту. Безнадзорному рыжему коту.

— Это был просто... питомец, — проблеял он, но рыжий уже стянул с него шорты, и Ландо остался абсолютно нагим под ним.

— А теперь я твой питомец, — усмехнулся рыжий, проводя ладонями по бёдрам Ландо, раздвигая их в стороны. — И хозяин должен заботиться о своём питомце. Особенно когда у питомца течка/гон.

Он не стал ждать. Его пальцы, скользкие от слюны, нащупали вход, и Ландо ахнул от неожиданности — сухо, но с нажимом, с полным отсутствием человеческого смущения. Рыжий действовал как зверь: целенаправленно, грубо, но с какой-то пугающей нежностью в каждом прикосновении.

— Ты такой горячий внутри, — прошептал он, вводя второй палец, и Ландо выгнулся дугой, цепляясь ногтями за простыню. — Я хочу почувствовать тебя полностью. Хочу оставить свой запах везде, чтобы никакой другой кот... никакой другой Оскар...

— Но ты же сам Оскар! — выдавил Ландо, зажмурившись от того, как умело его растягивали.

— Я тот, кого ты создал, — рыжий навис над ним, сверкнув в темноте отражающимся светом зрачками, как у хищника. — А теперь заткнись и принимай меня.

И он вошёл. Одним плавным, глубоким движением, от которого Ландо вскрикнул и вцепился в его плечи, оставляя алые полосы. Рыжий замер на секунду, дав привыкнуть, а потом начал двигаться — ритмично, размеренно, как пульс. Но с каждым толчком его темп нарастал, он тяжело дышал, и его дыхание превращалось в звериный рык.

Он менял углы, заставляя Ландо то стонать, то выгибаться, и в какой-то момент перевернул его на живот, взял сзади, прижимая грудью к матрасу. Ландо уткнулся лицом в подушку, чувствуя, как его бёдра сжимают жёсткие пальцы, как укусы на шее смешиваются с поцелуями.

— Моя кошка, — выдохнул рыжий, ускоряясь до предела. — Моя. Будешь носить мой ошейник, будешь мурчать моё имя...

— Я не буду! — простонал Ландо, но в горле у него действительно зародился странный вибрирующий звук, когда рыжий нащупал нужную точку внутри.

— Мурчишь, — довольно усмехнулся тот. — Хороший мальчик.

Он кончил со стоном, вжимаясь в Ландо до упора, вливая в него жаркую влагу. И не остановился — продолжал медленно двигаться, пока Ландо не кончил следом, рассыпаясь в дрожи и царапая подушку.

А потом рыжий просто лежал на нём, тяжело дыша, и вылизывал языком солёную кожу на его шее. И снова начинал возбуждаться.

— Ещё, — прошептал он, прикусывая лопатку. — Ночь длинная. Я должен убедиться, что ты выносишь моих котят.

Ландо хрипел в подушку, когда рыжий вошёл в него снова, и снова, и снова — до первых птиц за окном, до того, как пальцы Ландо онемели от сжимания простыней, до того, как его голос сел от криков.

А когда солнце коснулось горизонта, рыжий вдруг обмяк, зевнул с кошачьей грацией, превратился в пушистый рыжий комок и, свернувшись калачиком, уснул прямо между ног обессиленного Ландо.

Ландо лежал, глядя в потолок, ощущая, как внутри него пульсирует чужое тепло, как горят расцарапанные бёдра, и как мурлыканье кота вибрирует прямо на его внутренней поверхности бедра.

— Господи, — прошептал он, закрывая глаза.