Маркет-мейкинг.
Sweetest
Его пальцы, привыкшие пересчитывать чужие жизни в кредитных ставках, теперь методично расстегивали пуговицы на рубашке доктора — те самые, что всегда были застегнуты под самое горло.
«Ты называл это неизбежностью когнитивного диссонанса,» — прошептал он, проводя лезвием по животу Рацио, — «а я называю это... диверсификацией активов.»
Кровь потекла ровными строчками, как квартальный отчет.
Когда лезвие рассекло брюшину, внутренности выплеснулись наружу с гулким «хлюпающим» звуком, будто переполненный портфель деривативов лопнул по швам. Петли кишечника, еще теплые и влажные, сползли по бедрам, как живые серпантины, оставляя на дорогом костюме липкие полосы серозной жидкости.
Первая петля (тощая кишка, 3.5 метра) выскользнула, обвивая его запястье – бледно-розовая, с перламутровым блеском слизистой, пульсирующая в такт последним сокращениям гладкой мускулатуры.
Брыжейка развернулась веером, обнажая переплетения сосудов, где алая артериальная кровь смешивалась с темной венозной и лимфатические узлы - твердые, как нереализованные опционы.
Толстая кишка вывалилась последней, с характерным чмокающим звуком – гаустры (полулунные складки) еще сокращались, выдавливая остатки химуса.
Запах — смесь дорогого кофе «Blue Mountain» и едва уловимой ноты ферментированного страха.
Полупрозрачное, сверкающее златом тело опустилось на колени, его дыхание горячими волнами омывало розоватую слизистую.
«Любопытно,– пробормотал он, проводя языком по извилинам тонкого кишечника, – твои ворсинки выглядят как биржевые графики. Такие же непредсказуемые.»
Рацио, опираясь на терминал, скривил губы в агонической усмешке:
«Если бы ты потратил столько же времени на изучение финансовых инструментов, сколько на... »
Но его слова потонули в стоне, когда вонзились зубы в брыжейку, разрывая соединительную ткань с точностью хирурга-мародера.
Авантюрин впился зубами в основание шеи Рацио не для того, чтобы убить — а чтобы почувствовать под кожей пульс сонной артерии, тот самый ритм, который сбивался, когда доктор лгал на переговорах. Его губы обжигали плоть, оставляя синюшные отпечатки, похожие на следы от слишком тугого галстука.
Рацио закинул голову назад, обнажая гортань — добровольную жертву. Его пальцы впились в пшеничного цвета волосы, не пытаясь оторвать, а прижимая глубже, пока клыки не коснулись шейных позвонков.
Слюна, как договор.
Язык Авантюрина скользил по яремной ямке, собирая солёный пот (страх? возбуждение? оба сразу) и остатки одеколона, смешанные с бордовой кровью.
Заменить кислород кожей.
Авантюрин грыз его ключицу, не разрывая кожу, а продавливая, оставляя фиолетовые следы, которые через час превратятся в синяки-автографы.
Другой же ответил укусом в плечо — глубоким, до хруста фасций, пока металлический привкус не заполнил ему рот.
Захрипел, закашлялся, но не оттолкнул — а притянул ближе, пока трахея не прогнулась под давлением.
Между ртов тянется нить слюны с прожилками крови.
Рацио плюнул ему в лицо — комком слизи с кусочком собственной слизистой.
Любовь — это когда твои висцеральные фьючерсы торгуются на его бирже.