Маркер величия

Пример №1

Жил-был президент одной большой страны, который решил, что его страна может быть еще больше, и поэтому нужно напасть на соседа. Ну и в начале там еще пыжились, госканалы штамповали ролики про замерзающую без российского газа и топлива Европу, а потом как-то не заладилось что ли… вдруг появились дроны над Москвой - и уже сами без бензина, ну вы слышали наверняка эту тему в творчестве Семена Слепакова.

Есть такое слово: “имперскость”. Не путайте имперскость с империей и национализмом. Национализм говорит: "Наш народ должен иметь свое государство". Имперскость говорит: "Наше государство должно определять судьбу других". Можно быть империей без ярко выраженной имперской идеологии, если государство просто управляет колониями по исторической инерции. И наоборот, можно не быть империей, но сохранять имперское сознание, когда общество продолжает воспринимать утраченные территории как "свои", а независимость соседей как историческую аномалию. Именно поэтому в современных политических дискуссиях слово "имперскость" чаще употребляют применительно к образу мышления, а не к юридической форме государства.

Имперскость может появиться из трех основных источников:

1. Сила. Экономика, армия, технологии и уверенность в собственном превосходстве порождают желание расширяться. Это скорее избыток ресурсов и амбиций, чем комплекс неполноценности. 

2. Национальная травма после утраты величия. Здесь уже действительно могут появляться коллективные комплексы. Если государство потеряло империю или статус сверхдержавы, часть общества начинает воспринимать это как несправедливое унижение. Тогда возникает стремление "вернуть утраченное", восстановить историческую справедливость, доказать миру собственную значимость. В этом случае имперская риторика может питаться чувством национальной фрустрации. 

3. Политический расчет. Иногда элиты сознательно культивируют имперское сознание, потому что оно помогает консолидировать общество. Внешний враг, великая миссия, особая цивилизация, историческая судьба. Это мощный инструмент легитимации власти. И для него вовсе не обязательно, чтобы каждый гражданин испытывал какие-то комплексы. 

Особенно агрессивные формы имперского мышления часто сочетают два, на первый взгляд, противоречивых убеждения:

1. "Мы великий народ."

2. "Нас постоянно унижают и не дают занять наше законное место."

Это комплекс величия в сочетании с комплексом жертвы: комбинация, которая часто имеет мобилизующий эффект - она одновременно подпитывает чувство превосходство и чувство обиды. Конечно, важно не переносить эту характеристику автоматически на целые народы. Имперское мышление может быть свойственно части общества, политическим элитам или государственной идеологии, а вовсе не каждому человеку, живущему в той или иной стране. Но иногда это вирус. 

Пример №2

В конце 19-го столетия в США прошла перепись населения и выяснилось, что вся территория страны заселена. В Америке официально исчезло понятие "фронтир" (“граница”). На протяжении века оно было определяющим для американской ментальности. Во-первых, потому что позволяло избегать внутренних конфликтов - всегда можно было переехать на новое место. Во-вторых, потому что было экономическим двигателем как для Севера, так и для Юга. В-третьих, фронтир романтизировал Америку: от "дикого запада" до “страны неограниченных возможностей”. Америка совершила удивительную адаптацию фронтира к новым реалиям: вместо того, чтобы прирастать новыми землями, она начала развиваться как экономическая держава. Если угодно, то индустриализация, торговля и даже их космическая программа - не горизонтально, а вверх - это тоже проявление поиска американского фронтира, но уже в 20-м веке. Даже сериал Star Trek начинается словами: "Space... the final frontier."

Конечно, реальная история США гораздо сложнее. Были и территориальные приобретения, и войны, и элементы имперской политики. Но как культурная установка идея поиска нового пространства для роста действительно стала одной из особенностей американской цивилизации. Когда у одних народов заканчивается пространство, они начинают бороться за прошлое. Когда у американцев закончился фронтир, они начали искать следующий. Сначала в технологиях, потом в мировых рынках, затем в космосе, а сегодня, возможно, в искусственном интеллекте. Это, конечно, не исчерпывает американскую историю, но довольно точно передает одну из устойчивых линий ее развития. Ирония в том, что исчезновение фронтира не убило американский миф. Оно заставило его сменить направление. Вместо карты с белыми пятнами появился горизонт, который все время отодвигается дальше. 

Пример №3

Государство Израиль было создано на его исторических землях, с духовными, религиозными корнями. Как и любой политический компромисс, не вся территория современного Израиля отражает исторические границы древнего Израиля. Сегодняшний "фронтир" территориально - это поселения Иудеи и Самарии: местные жители-поселенцы сравнивают себя с первыми еврейскими поселенцами подмандатной Палестины и подчеркивают неразрывную связь: те строили будущую страну, а эти ее укрепляют и возвращаются к библейским землям. Однако. Имперскость определяется не только отношением к территории, но и отношением ко времени. Империя всегда пытается завершить прошлое. Она считает, что история где-то свернула не туда и теперь ее нужно исправить. Ее энергия обращена назад. Фронтир, наоборот, обращен вперед. Это поиск пространства, которого еще нет. Не возвращение утраченного, а создание нового. И здесь Израиль становится очень интересным примером, потому что в нем сталкиваются обе модели. У сионизма с самого начала существовали две линии:

1.Реставрационная: “мы возвращаемся домой”

2.Созидательная: мы строим государство, которого не существовало две тысячи лет.

Понятно, что в нашем случае одно без другого жить не может и на практике первые сионисты соединяли обе идеи. Они возвращались на землю предков, но строили совершенно современное государство: университеты, кибуцы, профсоюзы, промышленность, научные институты. Их энергия была направлена не столько на восстановление древнего Израиля, сколько на создание нового. После 1967 года возникла новая ситуация. Для части израильского общества Иудея и Самария стали не просто вопросом безопасности, а символом незавершенной истории. И тогда появилась идея, которую можно выразить так: государство существует не для того, чтобы строить будущее, а для того, чтобы завершить возвращение прошлого. Это очень глубокий поворот. В котором и появляется имперскость. Не потому, что речь идет обязательно об империи, а потому что прошлое начинает диктовать будущему его границы. Даже искреннее чувство исторической принадлежности к земле еще не отвечает на вопрос, какой должна быть стратегия государства. Грубо говоря, когда вы слышите “Великая Россия”, “Великая Америка”, “Великий Израиль” - это маркер. Это уже популизм, обращенный к ущербности и комплексу неполноценности. Политика перестает спрашивать: каким мы хотим видеть страну через пятьдесят лет? И начинает спрашивать: какие земли принадлежали нам раньше и поэтому нам нужно их вернуть? Это уже другой способ мыслить историю. 

Здесь важно отметить - возникает ложная дихотомия:

либо “земля не важна”;

либо “эта земля была нашей, пора вернуть эту землю себе”.

Но есть третья позиция.

Связь народа с землей не обязывает делать территорию единственным источником исторического движения. Это очень разные вещи. Еврейская связь с Иудеей и Самарией неоспорима и не нуждается в доказательствах. Она существовала задолго до появления современного национализма (национального движения) и задолго до создания Государства Израиль. Это часть еврейской памяти, истории и религиозного сознания. Спор идет не о том, существует ли эта связь. Спор идет о другом: должна ли именно территория определять направление развития государства в 21-м веке? Народ может иметь глубокие исторические права на землю. Но это не означает, что его историческая миссия исчерпывается возвращением этой земли. Сионизм в 20-м веке победил не потому, что евреи пришли на древнюю землю. Сионизм победил потому, что на древней земле был создан новый Израиль. Никакая территория сама по себе не является целью истории. 

Я использую слово “имперскость”, но говорю о куда более фундаментальном различии. Есть цивилизации возвращения. Они задают вопрос: что мы потеряли? И есть цивилизации созидания. Они задают вопрос: что мы должны создать? Это не означает, что первые отказываются от будущего, а вторые забывают прошлое. Это означает разный порядок приоритетов: первые строят будущее ради восстановления прошлого, вторые опираются на прошлое ради создания будущего. Разговор должен идти не о том, где должен жить еврей. А о том, ради чего существует еврейское государство. Вопрос “должны ли евреи жить на территории Иудеи и Самарии?” даже не обсуждается. Но это подмена проблемы. Наш фронтир не территориальный, а ценностный. И главный вопрос, на мой взгляд, звучит сегодня гораздо глубже: что должно быть центральным двигателем израильской истории после того, как государство уже создано? Это вопрос, на который нельзя ответить одной лишь картой. Если мы двигаем прошлое и “традиционные ценности” - мы имперцы. Если демократию и будущее, которого не может быть без наших корней - мы прагматики. Имперскость начинается в тот момент, когда прошлое перестает быть источником идентичности и становится программой государственного развития. А любая политика, которая обещает вернуть утраченное величие через восстановление исторической справедливости, должна настораживать. Государства взрослеют тогда, когда перестают искать смысл своего существования исключительно в прошлом. Прошлое отвечает на вопрос, кто мы. Но только будущее отвечает на вопрос, ради чего мы существуем.