У Путина осталось только ядерное оружие — Марк Фейгин

Смотрите полный выпуск на YouTube

Мария Певчих: А тема действительно у нас новая, и я хотела показать вам фрагмент видео. Но только пообещайте, что посмотрите его целиком. Потом, когда закончится наш выпуск, потому что 7 миллионов человек, которые посмотрели его на YouTube, не могут ошибаться. Мы вам покажем сейчас буквально несколько секунд вырезки из видео того, как президент Таджикистана отчитывает как мальчика, как школьника нашкодившего, отчитывает не кого-нибудь, а Владимира Путина. 

Эмомали Рахмон: Нас не 100 миллионов, не 200 миллионов. Но у нас история, культура, которых мы любим. Мы хотим, чтобы нас уважали. Ничего не надо, только уважение. Мы не нищие. У нас богатая страна. Запасов минеральных ресурсов больше, чем в таблице Менделеева. Я свидетель. Все бизнесмены из России только сливки [снимают,] углеводородное сырье, нефть и газ интересуют их.

Александр Макашенец: Буквально Владимир Путин сидит и реально как мальчик, как школьник слушает. Это невозможно было себе представить еще 23-го февраля, что Владимир Путин будет сидеть напротив президента Таджикистана, и президент Таджикистана ему будет говорить, что ваша страна нас не уважает. Нужно уважать Таджикистан. 

Мария Певчих: Мы посмотрели сейчас 34 секунды, а видео продолжается, по-моему, семь минут. У нас попал один маленький момент, где Путин так притупливает взгляд и что-то кивает, и смотрит, а там таких моментов, я не знаю, можно только этого нарезать на пару минут. И это, конечно, абсолютно невообразимое зрелище, то, как по очень незначительному, казалось бы, поводу Рахмон его отчитывает. Потому что повод, если я не ошибаюсь, с форумом связан.

Александр Макашенец: Да, повод связан с форумом в Средней Азии, точное название сейчас уточню, но дело в том, что вот этот президент Рахмон просил, чтобы на форум в Таджикистан приехали главы ведомства российские, а вместо этого приехали заместители министров России. В общем, не самые важные чиновники. 

Мария Певчих: Это просто день рождения, на который кто-то не пришел, и они обиделись. По-моему, даже сам Рахмон называет этот форум чуть ли не «несчастным».

Александр Макашенец: Да, он говорит «какой-то несчастный форум в Таджикистане», он сам это называет. Как будто бы он сам подчеркивает, что да, форум, конечно, несчастный, и это понятно, но чего они не приехали? Может быть, он, как бы подмигивая, намекает на то, что вам лучше сейчас со всеми дружить, в том числе с нами, потому что мы от вас не отворачиваемся. В общем, Владимир Путин, конечно, какой-то блестящий геополитический стратег, судя по всему, потому что то, что его сейчас отчитывают, наверное, это можно считать злой кармой для Владимира Путина. Тем не менее, эту тему и многие другие мы сейчас обсудим с частым гостем наших эфиров. Марк Фейгин, юрист, к нам подключается. Марк, здравствуйте.

Мария Певчих: Здравствуйте Марк.

Марк Фейгин: Рад приветствовать, Александр. Рад приветствовать, Мария.

Александр Макашенец: Марк, мы только что показали видео с Рахмоном и Путиным. Понятно, что это такая звонкая пощечина со стороны Таджикистана. Но на ваш взгляд, как это воспринимает лично Путин сейчас?

Марк Фейгин: Однозначно, он с уязвлением это воспринимает. И я думаю, что мы подобное же видели и на самаркандском форуме ШОС. Там шире представительство, потому что не только страны Центральной Азии, там шире. Там Китай. И мы, в общем, видели то же самое пренебрежительное к нему отношение. И с этими опозданием, и с этими прямыми инвективами в связи с войной, на которые ему приходилось отвечать публично. И с премьер-министром Моди индийским и другими. Конечно, это все ему страшно не нравится. Он понимает, что эта ситуация возникла в связи с его де-факто поражением в Украине. Потому что, конечно, его статус как регионального гегемона пошатнулся, безусловно. Вот мы сейчас смотрели, как выступал президент Таджикистана Рахмон, да? А вы знаете, что президент Рахмон, он, в общем, болеет периодически, он привозил своего сына, мэра Душанбе, в свое время на смотрины Путину? Но это было в прошлые времена, до Украины, до 24-го февраля. То есть принято было, что главы центральноазиатских республик, бывших республик СССР, все равно должны получить одобрение в Москве для назначения своих преемников. Так происходило и с Казахстаном, потому что Токаева привозил Назарбаев, бывший президент Казахстана, и другие делали то же самое. С Кыргызстаном приблизительно то же самое происходило, но там более бурные смены были. Но все равно, статус Москвы как одного из главных гегемонов, который определял судьбу, кто будет править в этих центральноазиатских республиках, он был непоколебим. А теперь смотрите, всё по-другому. Теперь наоборот сам Путин держится за этих единственных союзников в Азии, потому что других у него просто не осталось. И он вынужден это молча выслушивать, терпеть это все. А при других обстоятельствах, если хоть что-нибудь отдаленно подобное, такой ветерок пронесся на саммите ШОС, ноги бы его не было в Центральной Азии пару-тройку лет. Но сейчас деваться некуда.

Александр Макашенец: Марк, вы ШОС упомянули, как раз мы помним, что после саммита ШОС Путин начал сначала референдумы проводить, потом мобилизацию. Я помню политологи, Екатерина Шульман даже делала высказывание на эту тему, что, видимо, очень сильно его этот саммит огорчил, его результаты, то, как к нему относились. Можно ли сейчас в таком случае ожидать какой-то подобной реакции, истеричной немножко даже?

Марк Фейгин: Уже проехали. В принципе, реакция его действительно отчасти была связана в связи с 21-м сентября, когда он одобрил референдум и объявил одновременно с этим частичную мобилизацию. Это было, конечно уязвление, то, что теперь его не считают паханом на этой территории. А с другой стороны, конечно, ему нужно было этими действиями показать, что он управляет ситуацией и может быстро закончить войну. Ведь он же как говорил, «мы еще не начинали». А мобилизация это было одно из средств, «вот, смотрите, теперь мы начали». Мы посмотрели, как он начал. Мы видим, как проходит мобилизация. Мы видим, собственно, кого собирают туда в результате этой мобилизации. Это не производит ни на кого впечатление. Поэтому ситуация только усугубляется в этом смысле. И, безусловно, конечно, ждать от него, что он сделает… А что он больше может сделать теперь, что у него осталось в запасе? Мобилизацию он уже исчерпал. Может быть, заставит Лукашенко использовать вооруженные силы Белоруссии для наступления с севера. Хотя, опять же, шансов у этого немного, но не нулевые. Ну, ядерное оружие тактическое. Говорят, что прорабатывается версия с возобновлением ядерных испытаний, которые, кстати, запрещены, и все страны добровольно с этим согласились. Россия, в том числе, кстати. Можно ли себе представить, где-то в Баренцевом море, в  водной акватории, может быть какой-то взрыв и произведут или на Новой Земле что-нибудь такое? Может быть, не знаю, но может быть. Но это и все, а дальше только применение его боевое. А больше что еще остается у Путина? Больше ничего. Так что мы от него нового ничего за это унижение очередное от Рахмона не ждем. Он всё, что мог, уже сделал.

Мария Певчих: Но погодите, он все-таки сказал такую достаточно новую интересную фразу на этом форуме. Он сказал: «Если созреете, то пожалуйста». Это о мирных переговорах. Уже даже не первый раз появляется эта какая-то такая не сильная, но все-таки риторика на тему того, что вот это мы хотим переговоров, а вы не хотите. Это потому, что Путин, как вы сейчас объясняли, понимает всё, что мы объяснили, и, возможно, до него все-таки дошел какой-то самый смелый в мире генерал, который рассказал Путину, что Путин проигрывает войну? Или это все-таки часть какой-то стратегии, которая рождается у него в голове, и он планирует еще какую-то очередную многоходовку?

Марк Фейгин: Я думаю, тут несколько побудительных мотивов. Один— конечно, он понимает, что ему нужно выходить из войны, и лучший способ был бы мирные переговоры. Другой вопрос, как мирные переговоры? Он хочет статус-кво закрепить. Он хочет закрепить четыре присоединённые к России территории. Они должны остаться за Россией, однозначно. Статус Крыма — однозначно. Но это и есть камень преткновения. Здесь нет компромисса в этом.  Я допускаю, это мое наблюдение, мое умозаключение, он, видимо, хочет сейчас через инициативу с Эрдоганом о возможности без Украины взаимодействовать с Западом, попытаться провести переговоры. Он хочет торговаться за будущий статус Украины. То есть это само собой, эти территории остаются за Россией. А вот относительно демилитаризации, членства в НАТО, и во всём остальном он готов торговаться. Я так думаю, я не знаю, но больше я не вижу никаких других переговорных площадок. О чем? Ведь переговоры — это всегда компромисс. Это всегда попытка обнаружить какую-то результирующую между разными, зачастую взаимоисключающими позициями сторон. Со стороны Путина я ничего не вижу, потому что невозможно договориться только по поводу будущего статуса Украины, не задевая нынешние территории, которые были присоединены вот таким образом, каким были присоединены 30-го сентября, просто путем войны, оккупации и закрепления этого на псевдореферендумах, совершенно фейковых мероприятиях. Поэтому на самом деле побудительный мотив такой, что надо выйти из войны, но выйти без потерь. Почему? Потому что иначе ты это не продашь как победу. Но если представить, что он в результате переговоров ему предложат, и он согласится с отводом хотя бы на линии 23-го февраля до вторжения, то это же поражение. Ради чего эти десятки десятки тысяч погибших? Ради чего все это санкции, потери, изменение статуса России. Она явно упала ниже даже страны третьего мира и так далее. Это не продашь. Нужно хотя бы что-то оставить за собой, чтобы у этого хоть какое-то было объяснение, обоснование. Поэтому на самом деле он, с одной стороны, конечно, хотел бы выйти из войны, с другой, представить себе, что он вообще не понимает, что происходит, я не могу. Во-первых, война длится восемь месяцев. Он же закладывался на два-три дня, ну на неделю, ну на месяц. То есть не понимать, что ты уже восемь месяцев воюешь, а не то, что воз и ныне там, а даже хуже — Харьковская операция в начале сентября, и продолжающееся, пусть и медленное наступление на левом берегу Оскола, на востоке и на юге Украины вдоль правого берега Днепра явно не свидетельствуют о военных успехах. Во всяком случае, на театре военных действий. И что, он себе считает, что он может дойти до Киева? Знаете как, я привожу пример, если вы помните, из «17-и мгновений весны», когда Штирлиц для вида допрашивает русскую радистку Кэт, он говорит, что типа войска стоят уже в Германии под Берлином, а дело в апреле 45-го происходит, но вы же верили, когда Гудериан стоял под Москвой, что вы дойдете до Берлина? Так мы снова верим, что от Берлина снова дойдем до Москвы. Понимаете, представить себе, что Путин верит, что он дойдет снова до Киева, я думаю, можно. Но тогда мы имеем дело с совершенно человеком больным, психически нездоровым или в деменции находящимся. Всё-таки сложно это представить. Я думаю, он осознает ужасающее положение на фронте. Просто он еще надеется его исправить путем того, что он делает — бомбежками, ракетными ударами и мобилизацией.

Мария Певчих: Достаточно странно, мне кажется, учитывая количество заявлений от Зеленского и от украинской стороны, что никакие переговоры с Путиным невозможны, что он, тем не менее, поднимает и поднимает эту тему. Видимо, он рассчитывает на то, что, возможно, какие-то западные страны, НАТО склонят Украину к переговорам? И отсюда у меня вопрос к вам. Как вы думаете, возможно ли склонить Украину к мирным переговорам с Путиным тем или иным способом?

Марк Фейгин: То, что Украина не хочет с ним переговариваться — это действительно уже даже официальное решение РНБО. Это уже даже если очень захотеть, зачем тогда принимали это решение? Я думаю, Киев высказался однозначно. Конечно, он хочет воздействовать на страны Запада, которые, в свою очередь, являясь союзниками Украины, должны заставить Киев на эти переговоры пойти и согласиться на определенные условия более или менее выгодные Кремлю. В этом у меня сомнений нет. А вот как он хочет заставить Запад? У него другого нет средства, кроме угрозы применения ядерного оружия. Я просто не представляю, что еще могло бы Запад убедить сейчас отступиться. Будем откровенны воюют два славянских народа, но по вине Путина, он инициатор, он агрессивный преступник военный, который это все затеял. Но Запад теряет только деньги. Запад находится в определенных сферах в кризисе. В энергетической точно. Но сказать о том, что Запад расходует собственных людей или там Запад непосредственно вовлечен в войну, это только в больном воображении Путина и его окружения. В общем и целом, военнослужащие НАТО не гибнут, граждане Европейского Союза или США не гибнут. Так что для Запада пока ситуация беспроигрышная. Естественно, есть только угроза и она существенна. Тем не менее, несмотря на то, что тут предсказать сложно, [если будет] применения ядерного оружия, то тогда все пойдет по совершенно непредсказуемым сценарию, потому что надо отвечать, это заставляет Запад уже непосредственно втянуться. И вот это может быть единственным рычагом давления на Запад, чтобы они, во избежание эскалации, и вообще термоядерной войны может дойти, пойдут на то, чтобы все-таки договориться с Путиным, убедить Зеленского согласиться на каких-то условиях разойтись. Это нельзя исключать. Но я не знаю, каким должно быть неимоверным давление со стороны Москвы и со стороны Путина на Запад, чтобы они в тех условиях, которые сейчас сложились, на это согласились.

Александр Макашенец: Марк, хотел к другой теме перейти. Очень меня тревожит судьба военкоров российских. Bloomberg недавно сообщали, что Путин встречался с ними, и причем не один раз, разговаривали они о том, что происходит на фронте. Видимо, нужна ему какая-то дополнительная информация, не только та, что приносится в папочках. И следом появляется новость, во всяком случае, об этом пишет Mash, что контент этих военкоров проверяют на предмет фейков и дискредитации российской армии. Всё, казалось бы, по российской классике — в списке девять блогеров, вроде Стрелкова, Пегова и есть даже Кристина Потупчик. Как вам кажется, это вообще история для чего? О чем? И действительно ли может эта проверка к чему-то привести?

Марк Фейгин: Вы знаете, я думаю, что под этим есть основания. Я имею в виду, во-первых, под каким-то инвективом Минобороны по отношению к этим военкомом так называемым. Почему? Потому что вот я сейчас читаю новость, я читаю прямо в паблике, не буду его рекламировать, кремлевский паблик сообщает что «Минцифры РФ категорически против любых попыток повлиять на деятельность военкоров», говорится в сообщении ведомства. Цитата дальше: «Мы высоко ценим вашу работу и поддерживаем стремление говорить открыто. Вы настоящие профессионалы, для которых честность превыше всего. Многие из вас рискуют жизнью...», ну и дальше тру-ля-ля-ля. Явно, что это ответка со стороны Минцифры, а почему, собственно, Минцифры — тоже загадочно, но, во всяком случае, на попытку со стороны Минобороны пригасить эту деятельность. Насчет встречи — ну, Bloomberg нельзя не доверять, это солидное агентство. Но все-таки представить себе, что Путин сейчас с ними встречается прям непосредственно… Ну разве что онлайн-встреча какая-нибудь может быть организована администрацией президента. Кириенко, например. Кириенко, кстати, за цифровую политику отвечает, за все сетевые паблики. Это всё его. Могло такое, наверное, быть, только я не знаю, зачем. Путину от них какая-то информация, как вы говорите, Александр, не нужна. Он точно в ней не нуждается, потому что это нижний этаж пропаганды, самый нижний. Ещё с Соловьевыми, Скабеевами и Симоньянами еще куда ни шло, а эти-то зачем? Но в любом случае явно, что есть какое-то напряжение по поводу этих товарищей, которые то и дело требуют на блюде голов то Шойгу, то военачальников разных и так далее, поэтому нужно чего-то с ними делать. Система нынешняя предполагает, что аппарат всеми должен заниматься, кто за черту заходит или наоборот пассивно себя ведет. Так что я вполне допускаю, что напряжение это есть, но будут решать как всегда — кого-то припугнуть, кому-то денег дадут, кого-то вызовут кураторы. Вы же знаете, как это делается. И всё. И оно как-то так дальше пойдет ни шатко ни валко в зависимости от общего развития ситуации.

Александр Макашенец: В общем, понятно, их пытаются деликатно припугнуть, я так понимаю. Тогда, Марк, задам последний вопрос короткий. Депутаты от Справедливой России внесли в Госдуму очень, кстати, неплохой законопроект, отменяющий отсрочку от мобилизации для сенаторов Совета Федерации и для депутатов Госдумы. Казалось бы, наконец-то что-то здравое. У меня к вам короткий вопрос в конце — каких бы вы депутатов в первую очередь бы отправили на фронт?

Марк Фейгин: Я Миронова бы отправил, вот эту жирную свинью, у которого пять жён и шесть или, по-моему, пять высших образований. Поправьте меня, проверьте. Я когда говорю такое, никто не верит. У него реально пять жен. Я не представляю, какая на него могла бы… Ну, только из за денег, может быть. И пять высших образований. Зачем? Зачем человеку пять высших образований? Кто-нибудь мне может объяснить? Явно, что идиот, он явно двигается по фазе. Вот его бы я отправил первым. А так, в принципе, всех 450. Там нет хороших, понимаете? Их всех в расход, если бы их в один день одной накрыли бы, собственно говоря, ракетой, ракетным зарядом, я бы в этот день напился до потери пульса.

Александр Макашенец: Даже не знаю, желать ли этого, Марк, или не нужно. Марк Фейгин с нами был. Спасибо большое, что подключились.

Присоединяйтесь к нашим ежедневным эфирам на канале «Популярная политика»