Марк Антоний.
МаксЧто делает человека счастливым?
Деньги, почести, власть?
Нет.
Радовать могут.
Давать возможности могут.
А счастливым не делают.
Счастливым делает возможность быть собой.
Он всегда хотел быть собой.
И очень любил жизнь.
Нет, не так.
Он Очень любил жизнь.
Жалел ли он о чём то тогда, 1 августа 30 года до н.э?
Вряд ли.
Ведь он был собой.
Просто дальше нельзя было быть.
Клочок пергамента, короткая строчка букв, скомканный и скрутившийся краями, будто от обиды.
Чадящее масло в лампаде.
Чуть сладкое, он иногда выныривал из этого марева и замечал, что запах слишком сладкий.
Раздраженно хмурился, и через секунду забывал напрочь.
Он всё забывал напрочь через секунду, в этом беда и в этом его счастье.
Ладонь гладит рукоять меча.
Так интересно, Царства, Миры, Города.
Сотни тысяч солдат, бьющих дороги подошвами в маршевом шаге.
Значки когорт, легионные орлы.
Дворцы, колесницы, толпа!!!
Лепестки роз под ногами и в воздухе.
Сладкий запах роз.
А потом, будто мираж развеялся.
Ничего.
Вообще ничего.
Скукожившийся корчок пергамента, лампада.
И холодное полированное железо рукояти.
Почему мечи всегда холодные?- проносится мысль.
Криво усмехается сам себе.
Вот уж точно не время для философии.
А когда было время?- мелькает мысль.
И снова кривая усмешка.
Он очень любил жизнь.
Вы знаете, что такое жизнь римской улицы?
Грязной, кривой, где на голову выплеснут помои, если зазевался.
Отшатнешься от них, провалишься плечом в пустоту дверного проема, ввалишься в полутемный зал таверны.
Грубые лавки и столы, выщербленные глиняные кружки.
Плебс, самый гнусный и самый прекрасный в мире.
Ты пьешь с ними, поишь всех и знать не знает никто, день или ночь, стоит ли ещё Рим на своих холмах или Боги испепелили его молниями.
Вываливаешься на улицу в обнимку с толпой, рука на чьем то плече, тога залита вином.
В другой руке кувшин и ты поднимаешь его над головой и жадно ловишь рубиновые капли губами.
Вино течет по шее, красное, словно кровь, ты хохочешь и хохочет толпа вокруг.
Чьи то руки надевают на голову венок из придорожных цветов, ты пьян и счастлив.
Ты не знаешь никого из них, но любишь их всех.
Они все знают тебя, кучерявого гиганта с шеей буйвола и плечами борца.
И все любят.
Рим любит Марка Антония, обожает его.
И Марк Антоний любит Рим, и купается в его любви.
Война.
Не римлянин тот, кто не служил.
Даже Цицерон, и тот начинал в штабе у отца Помпея.
Не любит вспоминать, провинциал.
Сирия.
Начальник Конницы у Авла Габиния.
Иудея.
Земля Богов и Бога, Боги, как сложно запомнить всю эту заумную чушь.
Антоний всегда слегка пьян, но всегда приветлив.
Он любит евреев, кто у них там Царь, кто Первосвященник.
И евреи любят Антония.
Поход в Египет.
Цезарь и Помпей взяли деньги и легионеры маршируют сквозь пески.
Царь Птолемей Авлет снова на троне, и Антоний машет его дочерям, смешным девчонкам, таращащимся на него из за колонн.
Галлия.
Дядюшка Цезарь.
Дядюшка никогда не улыбается.
Глазами.
Смеяться может, а улыбаться нет.
Так хорошо!
Дикие просторы, дикие племена.
Кислое пиво, жареное мясо.
Грубые шутки, пламя костров, горящие города и штурмовые лестницы к стенам.
Легионеры любят Антония.
Антоний любит легионеров.
Сенат.
Мутный после попойки взгляд бежит по белым пятнам на скамьях.
Рядам белых пятен.
Пятна ревут, Цезарь вне закона и глаза наливаются кровью.
Кровь льется вокруг, он сам в крови, своей и чужой.
Её уже не отмыть никогда, но кто ж знает то, Боги!!
Скачка, трубят горнисты, ритмично всплывают золотые Орлы над колонной.
Ледяная вода Рубикона кусает щиколотки, конь замирает на миг, фыркает и делает шаг вперед.
Они перешли его, и нет обратной дороги для всех.
Фарсал.
Еще вчера, буквально ведь пили в обнимку с Лабиеном у костра в Галлии.
Стояли под градом камней из пращ.
А сейчас его конница летит вперед и красный плащ обнимает плечи Лабиена.
И плечи Антония обнимает красный плащ.
Они все тут в красных плащах сегодня, с обеих сторон.
Бежит разбитая конница, бежит Лабиен и Цезарь смотрит с седла на шеренги мёртвых.
Мёртвый Цезарь.
Зачем всё это??!!!
Он мечется по дому, круша на пути всё.
Зачем???!!!
Колесо крутится, и нет другого пути.
Не выйти, не слиться с толпой, не укрыться в тени.
Консул Антоний.
Заговорщики Брут и Кассий.
Убийцы.
Мальчишка наследник, Октавиан.
Их войска вместе и снова красные плащи заполонили поле.
Филиппы.
Мертвый Кассий, мертвый Брут.
Мертвый Цицерон, мертвый Катон, мертвый Помпей, мертвый Лабиен.
Боги, почему столько мёртвых вокруг, он ведь просто хотел пить у костра, глядя как луна падает в реку за лесом и выползает розовый шар солнца!!
Разделенный Мир.
Толпа машет и ликует.
Он воздел руки и звук его имени, выкрикиваемый тысячами глоток вибрирует в воздухе!
Наполняет счастьем каждую клетку, рвет грудь!
Он раскидывает руки, будто обнимает их всех, и они ревут, протягивая руки к нему!
Он хочет идти к ним, сорвать золотой венок, отшвырнуть плащ Триумвира, разогнать ликторов!
Пить, хохотать на лавке в уличном театре с полуголой девкой на коленях!
Октавиан дотрагивается до локтя...
Улыбка слетает с лица, волшебство умирает.
Он идет между мраморными колоннами дворца и эхо шагов уныло стучит в ушах.
Сирия.
Снова Сирия.
Цари и Царьки на коленях.
Города и Государства у ног.
Восток его.
Октавиану досталось имя Цезаря.
Ему досталась жена Цезаря.
Клеопатра.
Любит ли он её?
Нет.
Это не любовь.
Это безумие, Рок, наваждение.
Она выжигает из него Рим, и с каждой каплей покинувшего римского в нем что то умирает.
Парфиия, песок.
В этом проклятом песке умер Красс.
В этом проклятом песке умирает его армия, самая большая из всех, что видел когда-нибудь Рим.
Предатели армяне, волны парфянских лучников, стрелы.
Они сгорают на солнце днем и замерзают до синевы ночью.
Шаг за шагом, он выводит их и они падают без сил, оборванные и обмороженные едва перейдя границу.
Клеопатра.
Корабли, припасы, еда...
Он бросает войну, словно и не было её.
Словно не гибли когорты, падая шеренгами в песок.
Он Дионис, она Исида.
Венки, музыканты, дикие танцы и дикие оргии.
Льется вино, лепестки роз кружат в воздухе.
Сладкий запах.
Рим умиленно шепчется- Антоний гуляет...!!
Хмуро смотрит в пустоту Октавиан, они любят его, Антония,чтобы он не делал, любят его безумный ритм, любят его за то, что он любит жизнь!
Новый поход.
Армянский Царь в цепях.
Он дарит царства детям!
Римские царства!!!
Птолемей Филодельф, Александр Гелиос, Клеопатра Селена.
У них не римские имена.
И толпа ревет не римская.
Александрия высыпала на улицы, легионеры идут в Триумфальном шествии, Антоний стоит в колеснице и улыбается солнцу.
Где он, там Рим!!
Корабли горят.
Горят, захлебываясь волнами, сыпятся с падающих мачт стрелки.
Флагман Клеопатры рвет вражеский строй, мыс Акций теряется вдали и его люди наваливаются на вёсла.
Вперёд, за Царицей!!
За спиной догорает флот, Агриппа не знает жалости...
А вчера разбежалась конница.
Днем накануне он водил её в бой, они отбросили войска Октавиана, он снова хлебнул этот безумный ветер Победы!!!
Мокрое от пота лицо, расстегнутые лямки шлема царапают панцирь, вино льется в горло и губы ловят рубиновые капли.
А утром конница сбежала.
К Октавиану.
Рабыня протягивает руку, клочок пергамента.
Клеопатры больше нет.
Пальцы нежно обнимают рукоять меча.
Он стоит.
Красный трибунский плащ.
Никаких узоров на тоге.
Пальцы и рукоять.
Медленно.
Трусы бросаются на меч
Кто скажет, что Антоний трус?
Это делается медленно.
Бывший начальник конницы, бывший триумвир, бывший консул Марк Антоний смотрит вперёд, прямо перед собой.
Губы кривит ухмылка, он трезв, как стекло.
Можно было иначе?
Наверно.
Но тогда он бы не был собой.
Ладонь сжимает рукоять до боли в пальцах.
Холодная рукоять.
Холодное лезвие.
Мечи всегда холодны.
Острие погружается в грудь.
Антоний счастлив.
Он свободен.
# Максории,#Историидляленивых
