Марафет.

— У меня появляются сомнения, Джон, — раздаётся до привычного озадаченный голос «милашки-двойника» где-то за спиной. Он не приближается, но и не отстаёт, словно тень — безупречно и непрерывно следует за Джоном. — Если твоё желание наскрести трав я ещё осмыслил… в той или иной степени, так точно, но… цветы?

Действительно — цветы.

Своё желание собрать травы у заброшенного городка Джон объяснял Лололошке стремлением к изучению фауны — и, как ни странно, был прав. Чтобы изучить эту самую фауну, закономерности ради, следовало начинать именно с травушек да кустиков: с основы, с того, что держит на себе всю биосистему. Они кормят, прячут, лечат, отравляют — существование живых невозможно без этой первоосновы.

А цветы… цветы в этой цепочке казались лишними. Они почти ни на что не влияли напрямую — по крайней мере, так видел это Лололошка. Это ведь просто.. красивый излишек, случайная прихоть природы. Вот откуда собственно и вылезал этот вопрос.

— Лололошка… Лололошка, — протянул Джон с тем самым знакомым оттенком снисходительной усталости, будто объяснял очевидные вещи в очередной раз. Он даже не подумал на него посмотреть. — Если бы ты меньше совал свой длинный нос в чужие дела, тебе было бы намного проще жить.

Лололошка едва ли слышно вздохнул, от недовольства даже скринув зубами. Хотел ли он услышать другой ответ? — Да. Ожидал ли он очередной колкости от Джона? — Даже больше, чем нормального объяснения. Глупо было надеяться. Но привычка верить в лучшее — у Лололошки в крови.

— Я… — на секунду запинается юный Лололошка, теряясь в собственных рассуждениях и не находит слов. Он немного отстаёт, дозволяя Джону уйти вперёд на несколько шагов. Его взгляд цепляется за очередное растение, отдалённо похожее на лекарственное. Белые, пушистые «ягодки» привлекают внимание ничего не понимающего милашки. Он приседает, наклоняется ближе. Решив прихватить красавиц с собой, он осторожно тянется к растению — разумеется, под неизбежный научный комментарий Джона.

— Это секуринега, — начинает тот без паузы... Он ждал момента, когда сможет представить своей неумелой версии – свой гениальный ум. Ну и поддеть его за бывалое желание во сне, когда он подготавливал почву для растений..он ведь явно не знает, что это за ягодки такие. — Она обладает тонизирующими и аналептическими свойствами благодаря алкалоиду секуринину, который возбуждает центральную нервную систему и спинной мозг. Используется при нервно-мышечных расстройствах, параличах — в том числе после полиомиелита, — при астении. Также изучались её противовоспалительный и потенциально противоопухолевый эффекты.

Он болтает без умолку, шагая дальше и даже не проверяет, слушают ли его Лололошка. Знает что слушает. Знает что дурак все равно потянется за знаниями. И Лололошке, пожалуй… иногда это нравится. В этих неживых, перегруженных терминологией лекциях Джон выглядит.. Уверенно. Он точно знает своё дело — и говорит всегда так, будто мир обязан подчиняться его логике.

— Такие росли и в лесах Иллии, — бросает он вскользь, как будто между строчек. Факт как факт.

— Ну… на острове я таких не находил, — поджимает губы Лололошка, осторожно срезая растение метательным ножом. Лезвие цепляется за рукав, и он тихо ругается себе под нос, на долю секунд теряясь в пространстве. Когда он выпрямляется, Джон уже снова далеко впереди. Лололошка спешит догнать его, почти переходя на бег.

— Мне ведь просто интересно, зачем тебе цветы… — наконец вспоминает он, ради чего всё это затевалось. — Это для Сайриссы, да?

— Очень некультурно, Лололошка, лезть в чужие отношения, — отнекивается Джон, не сбавляя шага. В его голосе появляется раздражённая скрытность — та самая, что означала: тема закрыта,и не подлежит возврату. Действительно. Чего это дураку лезть в чужие отношения?

— Я просто поинтересовался. Я не был уверен, что они именно для неё, — двойник, как ему и присуще, нелепо пожимает плечами, показывая искренние сомнения. — Ты ведь сам говорил, что за ходом твоих мыслей уследить сложно без особых вводных данных.

— А я так и заметил, что ты, дуралей, любишь к словам цепляться! — закатывает глаза Джон, резко меняя направление своего странного маршрута.

И как бы Гений сейчас ни отнекивался, всё было именно так. За его ходом мыслей почти невозможно угнаться. Лололошка лишь вздыхает, принимая очередную полную капитуляцию.

— Ну и больно мне интересно было, — бурчит он уже себе под нос. Нет… на самом деле ему и правда было интересно. Весь остальной путь они провели в тишине..и редком лязге метала, когда лололошка доставал – ну или возвращал меч в ножны..

...

— Как твоё самочувствие, красавица? — он появляется за спиной с той же внезапностью, что и всегда. Ничего нового от Джона Дейви Харриса она никогда не ждёт. Его руки с особой бережностью ложатся на женские плечи — будто он изначально пообещал относиться так именно к ней, а не к народу, к которому она принадлежит. В мыслях проносится глупый, почти неуместный вопрос: почему сегодня плечи Сайриссы кажутся такими нежными?

— С вами, людьми, невозможно и четверти киафа провести в тишине. Вечно вы где-то рядом, — в ответ звучит лишь чужая колкость. Когда слышишь насмешку на собственный вопрос, это уже не так приятно, как бросать их самой.

Он не видит этого своими глазами, но чувствует — она закатила глаза. И всё же руки с плеч «названная красавица» не сбрасывает. Доверие, которого Джон не заслужил… или всё-таки заслужил?

— Странно… сегодня я к тебе ещё не подходил, — начинает свою привычную трескотню Джон с наигранной задумчивостью. Делает небольшую паузу. — Тогда кто успел испортить тебе настроение?

— Что? — девушка замирает, явно не ожидая подобного вопроса.

Кто испортил ей настроение?.. Да никто и не портил. К ней вообще сегодня лично не подходили ( только ошивались и болтали без умолку у ее палатки те немногие, кто уже понял ее рассовую принадлежность ) — и, наверное, именно это и печалило эльфийку, успевшую привыкнуть к компании глупых, шумных людей. Она привыкла работать с жвавым Джоном или с Беренгарием, искренне заинтересованным в её зельеварении и гербарии.

— Никто…?

— Правда? Настроение не может быть испорченным без причины, — Джон сам убирает руки с её плеч и начинает копошиться где-то за спиной, вне поля её зрения. — А знаешь, плохое настроение крайне негативно влияет на психологический фон.

— Что?.. О чём ты вообще говоришь? — иногда быть в мире средневековья действительно сложно. Особенно рядом с такими людьми.

— О цветах, — в привычно спокойном тоне сообщает Джон самую странную мысль из возможных. Он достаёт из-под бледного полотна особенно красивый букет — прямо-таки флорист. Заводит цветы перед ней, сам оставаясь за спиной.

— Попрошу, миледи.

— Ох… в цветах нет пользы, — Сайрисса явно теряется. — Они почти не обладают медицинскими свойствами и использовались мной разве что в красительных целях.

Тем не менее она берёт симпатичный букет в руки и непроизвольно принюхивается. Пахнет хорошо… очень даже. Да и выглядит он безупречно: каждый цветок будто намеренно подобран к соседнему, ни одного лишнего, ни одного выбивающегося.

После знакомства, при взаимной симпатии, обычно следует конфетно-букетный период в отношениях двух или более людей. Ну… или не совсем людей. И если миссис тогда так и не поняла смысл сказанных слов, то Джон взялся за дело с полным осознанием процесса. Конечно же, даму следует обхаживать бережно. В этом он мастер. Если ему действительно этого захочется.

— Нравятся? — с лёгкой усмешкой интересуется он. — А ведь это ещё не всё…

— Что? О чём ты вновь говори… — её немягкую руку не слишком осторожно перехватывают и тянут к себе, оценивая масштаб предстоящей работы. Джон уже куда бережнее осматривает состояние женских ногтей и кутикулы. Картина в целом… удручающая. Он не решается солгать себе даже мысленно.

— Сайрисса! — преувеличенно огорчённо восклицает Джон, будто она совершила нечто по-настоящему ужасное и абсолютно неисправимое. В его голосе звучит почти театральная скорбь. Пара ловких, отточенных движений — и вот он уже держит её руки в своих, устраиваясь прямо перед её образом. Он проводит пальцем по вытянутым, излишне худым пальцам, задерживается на каждом суставе; под рукава её одежд лезть не решается. Не хочется ему видеть этот неженский кошмар — достаточно и того, что уже попалось на глаза. — Ты ведь такая красивая, молодая девушка. Что же с твоими руками и ногтями?

— А что не так?.. Зачем мне переживать об этом, если мне это не мешает? — вопрос, прозвучавший сейчас удивительно недальновидно.

— Я-то думал… будет хоть немного лучше, — с нескрытым разочарованием и почти брезгливостью цедит Джон, крутя её руки в своих так, как ему заблагорассудится. Удивительная женщина попалась ему в Архее. Он осторожно подносит её руки ближе к губам и демонстративно целует пальцы да костяшки.., будто его поцелуй — благодать и исцеление, способное спасти её потрёпанные конечности от всех прошлых ошибок.

Красавица резко вырывает руки из чужой хватки, словно обожглась о котёл с кипящим взваром. Нет, ей совсем не противно… напротив, внимание ей даже понравилось. Глупо, наверное? Откуда только у подобных ему людей эта притягательность? Почему она так слепо ей поддаётся?

— Что? Неужели тебе совсем не нравится моё внимание? — очередной печальный вздох. Он так и не понял её слов про харизму. Дуралей.

— Веди себя понятнее.

— Не могу обещать, милашка. — Он всё же отпускает её руки, лениво потягивается на месте, будто сцена его нисколько не утомила, и лишь затем тянется к сумке, ранее ею не замеченной. Роется внутри с преувеличенной сосредоточенностью, хмуря брови и перекладывая содержимое с места на место. Странный ты человек, Джон.

То, что он извлекает следом, выглядит почти загадкой: бумажный абразив, маленькие ножницы, аккуратно выточенная палочка — если присмотреться, похожая на миниатюрную лопатку, — какой-то странный пушистый веник (кажется, из шерсти животных… за это Джон ещё получит), несколько скляночек с неизвестными ей субстанциями, поблёскивающими в свете.

— Что у тебя в голове, Джон Дейви Харрис? — вопрос более чем обоснованный, но в голосе слышится беспокойство.

— У меня в голове одна очень симпатичная, но сумасшедшая эльфийка, — шепчет Джон прямо в горлышко колбы, вытаскивая пробку и вдыхая резкий, щиплющий запах ацетона…

...

— Знаешь, драгоценная, в мирах, которые я посетил за свою долгую жизнь… — его речь звучит удивительно спокойно, почти непривычно ровно, если учитывать беспокойный и порывистый темперамент Джона. Странно.. Этот момент она обязательно запомнит. Занесёт в свою записную книжку как одно из откровений Джона — редких, но оттого особенно ценных. — Многие девушки мчатся за модой… всегда. Без исключений.

— Модой? — ответный тихий голос не сбивает Джона с его нынешней, почти ювелирной работы. Он лишь слегка наклоняет голову, чтобы лучше рассмотреть ноготь под нужным углом. Даже если она и не до конца понимает, зачем он всё это затеял, отвлекать его от дела совсем не хочется. Джону нравится. А ей нравится то, что Джону приносит удовольствие — пусть даже причина этого удовольствия пока ускользает.

— Ах… мода, моя дорогая, — начинает он с видом человека, готового прочесть лекцию, — это совокупность привычек и вкусов в отношении одежды, внешнего вида… да и поведения в целом. У неё множество развилок — господствующих в определённой общественной среде, в строго определённое время. — Он без умолку толкует, придавливая чужую кутикулу названной ранее палочкой, затем тут же подрезает её ножницами, не глядя на смену инструмента. Движения точные, выверенные, словно отработанные годами. Рук у него явно не две, а все двадцать — и каждая занята делом.

— И?.. — тянет она, после короткой паузы.

— Точно. Уже забыл, почему вообще начал! — он раздражённо фыркает и слегка отстраняется, будто собираясь с мыслями. — Отвлекла меня от мысли. — Обвинил всех, кроме себя. Джон есть Джон — в этом он стабилен.

— Я сейчас перестану тебя слушать, глупый ты человек, — Сайрисса бухтит недовольно себе под нос, но достаточно отчётливо, чтобы человек рядом не мог не услышать. Она даже не пытается понизить голос — знает, что с ним это бесполезно. С этим человеком нужно только так. Только его же оружием и бить, иначе он попросту не поймёт.

— Ладно-ладно! Ты победила. В очередной раз, — он сдаётся с показным драматизмом, возвращаясь к её руке. Очередная победа женщины перед ним… ну как же так, Джон! Перед Молли ты так не уступал — ни тоном, ни жестом. — Так вот. То, что я делаю сейчас с твоими драгоценными ногтями, — маникюр. Одно из проявлений человеческой моды. Девушки любят выглядеть опрятно… — он делает короткую паузу и добавляет тише: — Иногда даже больше, чем чувствовать себя таковыми.

— А я по твоему выгляжу как-то не так?

— Не перебивай меня, невежда. — Тихое откровение пошатнулось от лишних слов, что становилось опасным. Рядом с Джоном нельзя быть шумной. Любая лишняя фраза раздражала его. А раздражительность этого человека, заразительна настолько же, насколько и бывает смех. — Особенно девушки любят делать это перед Новым годом… мол, вступают в новый год неописуемыми красотками.

— Новый… год? Я не понимаю, о чем ты говоришь. — Сайрисса сжимает губы, и это явно не улыбка. Джона, конечно, иногда интересно слушать (хоть и трудно признать, что человек может знать так много), но его вечные «год», «день», «часы и минуты» и подобные словечки сбивают её с толку. Загадки, на которые у нее нет терпения. Может быть это этакая месть? – за её тогдашнюю неуверенность в возможностях Джона, расшифровать чужие летописи. Она то его речи расшифровать не может!

— Эх… как жаль, что в этом мире совсем нет разделения на дни и ночи. — Сайрисса замечает в глазах Джона лёгкое разочарование, которое он на этот раз пытается скрыть. Даже Джона огорчает этот мир, с его безликими, бесцветными законами. Хенфорт и рядом не стоял с этой…грязью. — Год — это промежуток времени, равный периоду обращения планеты вокруг своего спутника. Измеряется в днях… они чуть меньше вашего караса, — и всё же это так интересно! Другие миры, которые она, возможно, никогда не увидит… нельзя упускать возможность узнать о них. — Он равен 324 карасам. Примерно.

— Вот оно как… — Сайрисса тихо проводит пальцем по чужой ладони.

— Что-то я совсем отвлекся. Видишь, какие у тебя теперь ухоженные ногти? — Джон позволяет себе привычную едкую улыбку, которая сейчас немного ранила. Откровение, кажется, подошло к логическому концу. Он без всякой осторожности берет в руку очередную колбочку с чем-то тёмно-зелёным и густым, внимательно всматриваясь в её пальцы.

— Маникюр… и в чем смысл этого? То есть… ты говоришь, что это своего рода вступление в Новый год? И что это ответвление моды… — Сайрисса плавно отворачивает голову в сторону, позволяя капюшону спасть с головы. Волосы мягко падают на плечи. Нужно будет обновить перевязку волос. — В чем практический смысл?

— А ухаживание за собой — это бессмысленно? Тебе, например, очень к лицу. — В очередной раз Джон осторожно проводит кисточкой по ногтевой пластинке, размазывая покрытие по всему ногтю.

— Ну… не знаю. — Сайрисса наклоняет голову в бок, пока её глаза изучают чужие движения.

— Ты много чего не знаешь, глупая. — Издевательская фразочка вылетает из уст. Джон смотрит ей в глаза в последний раз после долгих минут аккуратной работы над маникюром. Он гордо поднимает голову, показывая результат. — Смотри, какая красота!

— Эм… наверное? — Сайрисса выдергивает руки из чужих, осматривая наведённый марафет и любуясь собой. Сейчас в душе поселилось лёгкое волнение.

Вообще, изменения в своём образе всегда давались Сайриссе с непростыми ощущениями. Каждый раз, когда она (или её старшая сестра) брали в руки ножны, чтобы избавиться от лишних волос, её преследовало чувство, близкое к страху.. Да и в изменении личных привычек у неё оставалась прежняя тревога… до того момента, как появился Джон. Работа с ним стала настоящим переворотом — глобальным изменением вкусов, привычек и, в какой-то мере, утяжелением её душевной ноши.

Да, в первые «дни» её это раздражало и даже тошнило от всех этих мелочей, но теперь… сейчас всё стало проще. Почему? Потому что рядом с Джоном она ощущала редкое чувство безопасности — чуждое любому жителю Архея. Где вообще нет безопасности.

— Спасибо… Джон. — Она позволяет себе отдать ему первый робкий поцелуй.

Джон, ловя женские губы на своих, нисколько не сопротивляется. Ведет себя максимально естественно. Вновь мягко перехватывает её руки, притягивая чуть ближе. Он не настаивает. Не заставляет её продолжать бездумно отдаваться этому глупому поцелую — по мнению Джона, как знатока любовных дел, целоваться она пока не умеет (интересно, почему это).

— Спасибо, Джон.

— Спасибо, дорогуша.