Мамин век
18+ НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ЛЬВОМ МАРКОВИЧЕМ ШЛОСБЕРГОМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ЛЬВА МАРКОВИЧА ШЛОСБЕРГА
4 сентября – сто лет со дня рождения мамы, Брониславы Евсеевны Шлосберг (ур. Беркал, 4 сентября 1926, Псков – 24 сентября 2004, Псков).
Отношения с родными после их ухода становятся вневременными – счёт времени утрачивает значение. В тёплой памяти живёт образ человека, который уже не меняется с течением нашей жизни. Но мы сами становимся старше и приближаемся к ушедшим родным не только по возрасту, но и по опыту жизни. И в этом смысле становимся ближе друг к другу.
У мамы была удивительная изначальная расположенность к людям. За всю жизнь я не слышал от мамы ни одного недоброго слова ни об одном человеке. Мама создавала вокруг себя атмосферу понимания, принятия и миролюбия.
Семья была для мамы абсолютной ценностью. Забота о мире в семье была такой же потребностью, как дыхание. Любые нестроения в семье, любые тени ссор вызывали у мамы немедленное беспокойство. Было второстепенным, кто виноват в споре, а кто прав, главным было – уладить разногласия и вернуться к добрым отношениям. Часы, когда вся семья была в сборе, были источником радости и душевного тепла.
До войны мама училась с Адой Рокоссовской – дочерью Константина Рокоссовского, конный полк которого стоял тогда в Пскове.
Война разрушила весь жизненный уклад. Брат Хонэ, выпускник средней школы №2 1941 года, где преподавал отец, художник и педагог, Евсей Львович Беркал, ушёл на ускоренные курсы техников-артиллеристов со свежим школьным аттестатом в руках и оттуда – на фронт, уже под Сталинград. Мама с родителями, Марией Абрамовной и Евсеем Львовичем, успели уехать из Пскова в одном из последних эшелонов в первых числах июля и оказались в эвакуации в Мордовии. После войны семья вернулась в разрушенный родной Псков.
Мама рано поседела. На портрете 19-летней дочери, который Евсей Львович написал в 1945 году, сразу после возвращения в Псков, у мамы уже седые пряди.
Довоенный дом на ул. Карла Маркса был разрушен и учительской семье дали комнату в доме 16-а на ул. Школьной около храма Ильи Пророка с Мокрого Луга (сейчас на месте этого дома китчевая гостиница).
Мама хотела стать врачом и начала учёбу в Ленинграде, но по личным причинам вернулась в Псков и поступила на естественно-географический факультет Псковского педагогического института, стала учителем химии и биологии.
Из института мама пришла на работу в среднюю школу №8 (в здании бывшей Мариинской женской гимназии, до войны – средняя школа №2), где и до, и после войны работал отец, Евсей Львович Беркал, и отработала там всю профессиональную жизнь, последние два года (до 1982) – уже в новомздании школы на ул. Западной.
Кроме преподавания химии, ботаники, зоологии и биологии, мама постоянно работала классным руководителем. На десятках фотографий в семейных фотоальбомах мама с отцом вместе с учениками в стенах школы или сквере.
Ещё с гимназического времени рядом со школой был ограждён каменным забором кусочек земли, выходящий на улицу Гоголя. После войны он стал учебным огородом и цветником, где мама учила детей цветоводству, садоводству и огородничеству. Выращенные овощи передавали в школьную столовую.
В школе был живой уголок, который на время летних каникул переезжал к нам домой. Папа и сейчас вспоминает этот комнатный зоопарк с птицами, земноводными и другой мелкой живностью, за которым они ухаживали вместе с мамой.
Между тем за семьями еврейских интеллигентов пристально наблюдали. Одно из маминых писем брату Хонэ, участнику войны, в Гомель было вскрыто (возможно, вскрывалась вся переписка семьи), какая-то фраза о трудностях жизни читателям в штатском не понравилась. С тех пор мама перестала писать письма, писала только поздравительные открытки. Письма вернулись в жизнь нашей семьи в 1985-87 гг., во время моей армейской службы в Грузии.
Моё рождение стоило маме очень дорого. Первые роды в неполных 37 лет. 30 июля 1963 года по окончании дневного рабочего времени в псковском родильном доме (сейчас в этом здании на ул. Кузнецкой детская поликлиника) проходило профсоюзное собрание, и когда начались роды, врач из дежурной бригады прибежала в зал за помощью. Врачи родильного дома потом шутя называли меня «дитём профсоюзов».
Роды прошли трудно, но я с помощью добрых людей выбрался на свет. Пять дней меня не отдавали маме, выхаживали под врачебным контролем, а потом ещё две недели наблюдали за ситуацией, когда я оказался в маминых руках. Только 18 августа была сделана запись о рождении, когда стало ясно, что угрозы жизни больше нет. Врачи сказали маме после всего, что произошло два чуда: ребёнок выжил и при этом родился нормальным – то есть с параметрами здоровья в рамках медицинской нормы.
Когда через год с небольшим, в ноябре 1964-го, родилась сестра Ирина, роды прошли безупречно. Мама очень хотела третьего ребёнка, но учительская бедность ограничила возможности семьи. Мама потом говорила мне: «Зря не решилась, жалею об этом. Мы бы вырастили и троих».
Мама очень любила детей. Об учениках родной школы она не сказала ни одного плохого слова. Дети всегда вызывали у мамы желание заботиться о них и помогать им.
Мои роды ударили по здоровью мамы. Вскоре она потеряла 80% зрения на левом глазу. Преподавать химию, где на уроках надо было постоянно проводить опыты с реактивами, стало трудно. Писать и на доске, и в тетрадях тоже стало сложнее. Основным местом работы мамы к моменту моего поступления в школу стала школьная библиотека.
Как ребёнка учителей меня приняли в школу, где работала мама. Это была неформальная льгота для педагогов, которые большую часть дня проводили на работе. На переменах и после уроков я мог заходить к маме. Школьная библиотека состояла всего из двух комнат. В первой был читальный зал на несколько столов и мамин рабочий стол. Во второй комнате стояли стеллажи с книгами. Иногда после уроков я оставался в читальном зале и делал там домашние задания.
Помню момент, когда мама стала собирать в отдельную стопку книги одного автора. Я запомнил имя: Виктор Некрасов и название одной из книг «В окопах Сталинграда». Книги Виктора Некрасова изымались тогда из библиотек по всей стране. «Жалко, хорошие книги», — сказала мама. «В окопах Сталинграда» рассказывали правду о битве, где вступил в первые бои младший лейтенант артилерийский техник Хонэ Беркал, которому было тогда 18 лет. Там же, в 1942 году, он получил первый из трех орден Красной Звезды за то, что, находясь под обстрелом, смог из трёх разбитых орудий сделать одно боеспособное. Между мамой и братом всю жизнь были исключительно близкие отношения. В 2004 году Хонэ был 81 год, но он приехал на прощание с сестрой из Гомеля на поезде с пересадкой в Дно.
За день до ухода маму в очередной раз госпитализировали в городскую больницу. Меня пустили в палату интенсивной терапии. Мамина кровать стояла у окна, между окном и кроватью был проход к тумбочке. Мама протянула правую руку и взяла меня за руку, притягивая к себе. Мы не в первый раз были в больнице. Я сказал самые обычные слова о том, что мы вместе с врачами справимся и я буду приходить каждый день. Врач-реаниматолог посмотрел на маму и спросил: «Ну что, будем лечиться?» Мама не ответила ни мне, ни врачу и держала мою руку, слабо сжимая ладонь. Я понял потом, что мама прощалась со мной и не хотела, чтобы я уходил.
Весь день 23 сентября меня преследовала сильная головная боль, от которой не было спасения. Утром 24 сентября, уже чувствуя, что произошло, я бросился звонить на телефоны кардиологического отделения и личный телефон заведующей отделением, но никто не отвечал. Около 10 часов заведующая позвонила мне сама и сказала: «Лев Маркович, умерла Ваша мамочка. Сегодня утром».
Мне предстояло сообщить папе эту весть. Папы не было дома в тот момент. Когда он зашёл домой, я встретил его в прихожей, обнял и сказал. «Как быстро…», – проговорил папа.
Мама прожила 78 лет с врождённым пороком сердца. Это было возможно только силой любви. На прощании с мамой, как и положено на еврейских похоронах, пела скрипка – нам помогла моя одноклассница, игравшая в областном симфоническом оркестре.
Мама приходит ко мне во снах нечасто, только в трудные дни. Однажды это случилось в тюремном замке. Мама была в своём привычном летнем платье в светлую полоску. В полусумраке прихожей светились легким изумрудным светом её любимые бусы из флуоресцентных шариков. Мы принимали гостей.
Лев Шлосберг, Псков.