Маменькина дочка

1

Правда – самый страшный секрет. Особенно от родителей.

«Плохое качество связи», – продолжает мигать значок в Скайпе, с безупречной лаконичностью описывая наши отношения. Может, прервется? Тогда не придется сочинять, где я и что со мной. Отделаюсь коротеньким сообщением: «Все хорошо». Но связь налаживается. На лице мамы собираются пиксели, обозначив привычную тревогу и озабоченность.

– Ты это где? – спрашивает она, щурясь на стену за моей спиной. – Все нормально? Почему связь такая?

Три вопроса за три секунды. Перед звонком я вертелась как могла, стараясь подобрать подходящий фон. Но летний бар не похож на студенческий кампус. Пришлось ненадолго сбежать в каморку для персонала, взяв перерыв на пятнадцать минут.

Здесь на крючках висит запасная униформа сотрудников, на пол брошены рюкзаки и сумки. Тесное пространство сжимается еще сильнее от неразобранных коробок с орешками, сухариками и другими закусками. Позади камеры – стеллаж во всю стену, сверху донизу уставленный молодыми винами. 

– В другом корпусе, – вру я. – В нашем ген уборка.

– Ясно. А почему расписание до сих пор не скинула?

– Мам, мне уже не пять лет, – в тысячный раз напоминаю я. – Ты помнишь, сколько мне? 

– Для матери ребенок всегда остается ребенком, – в тысяча первый раз парирует она. – Хоть в пять, хоть в двадцать пять.

В который раз своей убежденностью ей удается повалить маня на лопатки. Чего я только не перепробовала: перечитала тонны литературы на тему сепарации; признала за собой право быть неудобной; укатила жить в другую страну... Только чтобы увидеть, как пуповина с феноменальной эластичностью протянулась на целых полмира. А я не продвинулась ни на шаг. До сих пор ищу одобрения мамы, задыхаюсь от любви к ней и боюсь расстроить правдой о себе.

– Мам, мне пора.

– Куда? Даже толком не поговорили.

– Семинар начинается, – отвечаю я, морщась с отвращением за вечную ложь. – Целую, пока.

Нажимаю красную кнопку и освобождаюсь для реальности, с шумным выдохом выбегая из каморки на рабочую смену в баре. Меня заждались за столиками.

2

Я облажалась. Полная грандиозных амбиций, прилетела в Бостон в середине весны и тут же подала документы в несколько литературных колледжей. Пока работала официанткой на завтраках, в свободное время заполняла анкеты, рассылала портфолио и проходила собеседования.

Некоторые колледжи готовы были меня принять, но цены для иностранцев оказались кусачими. Лето пролетело, я так и не накопила нужной суммы. Наступил сентябрь. Семестр начался, оставив меня за бортом. Пора было собирать манатки и с позором возвращаться домой. 

Один колледж в последнюю минуту откликнулся, предложив бесплатные курсы и небольшую стипендию. Только на зиму и без диплома. «Зря время потратишь, там и филькиной грамоты не дадут!» – сказала бы мама. Это был частный литинститут в прибрежном городке Провинстаун.

Расположенный недалеко от Бостона, зимой этот курортный городок пустует: в пряничных домиках живет тысяч пять местных, в основном старики. Летом же он превращается в сходку богемной тусовки, собирая под своей крышей до ста тысяч человек.

Туристы, художники и гомосексуалы стекаются сюда со всей Америки, как муравьи на упавшую каплю мороженого. Провинстаун и правда – лакомый кусочек. Кругом картинные галереи. Каждую неделю – карнавалы и шествия по улицам, соревнования на яхтах, лобстеры и устрицы с шампанским на второй завтрак. Ночами – шоу и фейерверки на пляже. Словом, город-вечеринка.

Получив предложение, я не задумываясь переехала сюда и быстро нашла подработку. Взяли официанткой в бар, где сегодня и началась моя первая смена. Маме пришлось соврать, что поступила-таки в Бостон. Не могла же я разочаровать ее правдой.

3

Бар потихоньку заполняется, едва остыв от дневного солнца. Запутавшись в листве, последние лучи еще играют с зеленью виноградных лоз, свисающих с деревянных балок. Маленький мир террасы весь золотится от спелого заката ранней осени и разливного пива, мерцающего в кружках посетителей. С блокнотом в руках бегу принимать заказы. 

– А новенькая ничего так, – слышу у себя за спиной, аккуратно наполняя стеклянные стаканы холодной пенящейся жидкостью.

Опускаю краник, ставлю стаканы на поднос. Оборачиваюсь. За барной стойкой – развязного вида женщина постарше меня, лет тридцати с хвостиком. Взглядом сканируя меня с ног до головы, обеими руками она взбалтывает запотевший металлический шейкер. И эта влага блестит на ее пальцах.

Немного оробев от брошенной в воздух провокации, все-таки не отвожу глаз и тоже пристально ее разглядываю. Черный ежик волос и цепкие глаза, широкая грудь, мешковатые шорты на ремне и мужская футболка поло. Все понятно. Здесь таких называют «буч», или маскулинная лесбиянка. 

– И спереди ничего, – замечает она как ни в чем не бывало.

От мужчин бы я такого не потерпела, но женщинам все сходит с рук, спасибо воспитанию. Театрально закатываю глаза, мол, наглый комплимент принят.

– Как зовут? – бросает она грубоватым голосом, разливая розоватую жидкость в бокалы со льдом.

На бейджике у нее на груди читаю: «Лу». Представляюсь в ответ.

Закончив с коктейлями, она передает их клиентам за стойкой и в два широких шага оказывается передо мной. Хватает мою руку, крепко пожимая. Ее пальцы кажутся так красноречиво говорящими. И я не сопротивляюсь.

4

Остаток смены проходит под прицелом ее взгляда, и это помогает мне отвлечься от тяжелых мыслей после разговора с мамой. 

Я уже стараюсь угодить Лу и кокетливо верчусь неподалеку. Протираю стойку лишний раз. Приношу и высыпаю лед в ее контейнер. Мне нравится ей нравиться. Перед закрытием каждый официант заказывает у Лу напиток за счет заведения. Я отказываюсь.

– Давай, – пихает она меня в бок. – Выпьем что-нибудь.

– Я не пью.

– Разве можно? – хищно скалится она. – Первый день в команде!

– Ладно, давай что-нибудь на твой вкус.

С победоносным видом она отходит, загребая черпаком лед. Берет один кубик и кладет себе в рот. Подмигивает. Я только вздыхаю, волей-неволей представляя, каково это – прогибать реальность под себя. Диктовать свою волю. Полагаться только на собственное мнение. Мои попытки бунтовать всегда оканчивались ничем. 

«Я уже взрослая», – твердила я и бросалась в авантюры, чтобы доказать свою отдельность. Кажется, и сегодня меня ждет еще один такой вечер. Впрочем, почему бы и нет? Завтра выходной. А она харизматичная. Точеные скулы и ловкие пальцы. Про себя повторяю, пробуя имя на вкус: «Лу». 

Сладкий сливочный коктейль основательно ударяет в голову. Лу за рулем, а я всю дорогу только хихикаю над смешным и пошлым названием напитка: «Модный оргазм». Интересно, она всем своим подружкам его готовит?

Добравшись, глубокой ночью на цыпочках пробираемся к ней в дом. Она предупредила, что живет не одна. Внизу спит мама. По крутой деревянной лестнице забираемся на чердак, координация дается нелегко.

Оказавшись в постели Лу, с первых прикосновений чувствую, что попала во властолюбивые руки. Она активно демонстрирует навыки, словно опытная барменша. И так она может взбить коктейль, и эдак. Мне лишь отводится роль инструмента удовлетворения ее самолюбия. 

По пьяни легче отзываться на ласки. Лу чудесно владеет телом и ситуацией. И все же любящий деспотизм не оставляет места для радости спонтанного самораскрытия. У нее есть свой выработанный сценарий, которому я беспрекословно подчиняюсь. 

Что-то мне такое обращение напоминает. Стараюсь отдаться моменту и не думать об этом. В результате оказываюсь участницей трехактной драмы без перерыва на прохладительные напитки и разговорчики.

5

Наутро голова гудит. Неохотно открываю глаза. Надо мной треугольный потолок, он украшен гирляндами из мерцающих голубых звездочек. Так вот что за звезды я видела вчера, лежа на спине и раскинув ноги. Тяжелые шторы не пропускают свет и воздух. Сколько времени?

Закинув тугую коричневую ляжку на меня, Лу безмятежно сопит в подушку. Осторожно выныриваю, чтобы не разбудить. Телефон тихонько вибрирует в горке одежды на полу. Тянусь к нему измученным телом. Почти полдень. Семь пропущенных от мамы и тринадцать сообщений в «Whatsapp». Последнее торчит на экране: «Ты поела?»

Скорее меня, думаю я и тут только чувствую жуткий аппетит медведицы после зимней спячки. Пытаюсь мягко растолкать Лу, прося накормить. Она в ауте. Тогда одеваюсь и решаю пойти на разведку по чужому дому. 

Уже взявшись за лестницу и нащупав ногой первую ступеньку, оглядываю комнату. Рабочий стол, полки над ним уставлены кубками. Гардероб с одеждой. Допотопная стереосистема и скейтборд. Здесь нет книг. Ни одной. Неужели у нас с Лу – совсем ничего общего? Просто незнакомки.

Спускаться по лестнице в голодном похмелье ничуть не легче, чем подниматься. Разбитое тело ощущает лишь тяжелую негу и отеки после ночи без сна и нежности.

Внизу прохладный сквозняк, а гостиная обставлена с любовью к комфорту. Повсюду висят картины с пейзажами здешних мест: песчаные дюны, панорамы залива и разноцветные лодочки в бухте. На одной, рядом с камином, изображена полная раздевалка юных балерин. 

Прохожу на кухню. Здесь светло и просторно, большой круглый стол и буфет вычищены так, что полировка блестит. Напротив открыта дверь на веранду. Сильный ветер задувает в комнату запахи хвои и – краски. Мне неловко обыскивать чужую кухню. Напрасно я надеялась, что где-нибудь увижу коробку с хлопьями или фрукты. Наверное, мне пора.

Уткнувшись в телефон, наспех отвечаю маме дежурными фразами. Смотрю по навигатору, где нахожусь и как добраться домой. И не замечаю, как в комнату кто-то входит с веранды, скрипя половицами. Поднимаю глаза. 

Передо мной – миниатюрная старушка с огромной копной седых кудрей и в джинсовом комбинезоне, перепачканном белой краской. 

– Доброе утро! – с улыбочкой приветствует она.

– Доброе! Вы – мама Лу?

– Завтракать будешь? – со знанием дела спрашивает она. – Как раз собиралась печь блинчики. Ты любишь блинчики?

– Люблю, – неповоротливым от голода и жажды языком отвечаю я и плюхаюсь за стол.

6

Теперь кухню обволакивают дразнящие ароматы кофе, ванили и блинов, жареных на душистом скворчящем масле. Залпом выпив стакан воды, сижу и глотаю слюну, уставившись на кленовый сироп и взбитые сливки. Их передо мной поставила хозяйка.

Удивительно, она ни о чем меня не расспрашивает. Неловкость молчания потихоньку улетучивается: старушка явно в курсе мимолетных увлечений Лу и не имеет ничего против. Она стоит ко мне спиной, орудуя у сковородки лопаточкой. Решаюсь заговорить:

– Вы с Лу здесь круглый год живете?

– Что ты, я только погостить, – ласково отвечает она, обернувшись. – Зимой тут скукота, делать нечего. А Лу нравится. У нас с мужем дом недалеко от Бостона, – прибавляет она.

Сложив высокую стопку пухлых оладушек, ставит на стол. Кофе наливает только мне. Получив разрешение: «Ну, ешь скорее!» – я тут же налетаю на еду, обжигая язык и десна. Она ест аккуратно, чуть-чуть смочив свой блинчик сливочным маслом. Я же сооружаю гору из взбитых сливок и поливаю кленовым сиропом. Всегда была сладкоежкой.

Наевшись и придя в себя, спрашиваю, чем она занимается на веранде. Лицо старушки становится трогательным и жалостным. Поясняет, что хочет привести в порядок веранду, а сил на жаре нет. И наверх не дотянется.

– Лу целыми днями у себя в баре. Совсем запустила дом.

– Может, пока она отдыхает, я вам немного помогу? – предлагаю я, и старушка тут же бодро подскакивает.

– Золотко ты мое! – восклицает она. – Принесу тебе сменную одежду!

7

Бок о бок принимаемся за дело. Окунув кисточки в ведро с белой грунтовкой, сначала проходимся по голому зеленоватому от влаги дереву веранды. На полу старушка справилась и валиком, а вот балки приходится выкрашивать аккуратно, забравшись на табуретку. 

Как обсохнет, начинаем постепенно наносить краску: древесного цвета на пол и белого – на перила. День стоит чудесный и дышится легко. За верандой шелестят густые кроны деревьев, разливая вокруг горьковатый аромат. Отовсюду слышится стрекот невидимых насекомых. Мне нравится красить, и я быстро погружаюсь в занятие с головой.

– От Лу никогда не знаешь, чего ждать, – вдруг прерывает молчание старушка. – Не правда ли? 

– То есть? – подняв глаза от кисточки, настораживаюсь я. 

– Лучшая в школе, такие надежды подавала… – делится мать. – Мы с мужем думали, станет большой шишкой в банке или в телевизор пойдет.

Я мычу в ответ что-то неопределенное.

– Ладно не пошла учиться, – ворчит старушка, – так хоть бы в подоле принесла. Кто ж знал, что так получится, – машет она в мою сторону, словно я всему причиной.

– По Лу не скажешь, что она не на своем месте, – вступаюсь я.

– Значит, – с легким укором в голосе отзывается старушка, – у вас с ней друг к другу чувства?

Удивленная вопросом, не нахожусь с ответом. Только пожимаю плечами. 

– Э-э, мы ведь только познакомились, – осторожно признаюсь я. – Сложно сказать.

– Так-так, – отзывается она и, бросив кисточку в ведерко, разгибается и подходит ко мне поближе. – Рассказывай.

Теперь она стоит, склонившись надо мной. Понятия не имея, что именно я должна рассказать, вдруг пускаюсь оправдываться: 

– Видите ли, я не умею говорить о чувствах… С мамами.

– Как это не умеешь? – допытывается она.

– У меня с этим сложно.

Выбрав сухое от краски местечко, старушка плюхается на зад и, опершись о перила, настаивает:

– Рассказывай.

– Нечего рассказывать, – упорствую я.

И вдруг мне вспоминается, что есть одна история. Она слишком болезненная, слишком личная. Но я не могу сказать «нет»: я несу маму во все отношения.

– Однажды, – начинаю я со вздохом, – случилось нечто такое, после чего я перестала доверять маме правду. И наши отношения замерли. С того дня в ее глазах я как будто и не повзрослела...

8

– Секретничаете? – слышу я у себя за спиной и оборачиваюсь.

Щурясь на солнце, в дверях стоит заспанная Лу. Зевая на ходу, она вальяжно и легонько, чтобы не вляпаться в краску, подходит к матери и целует ее в волосы. А затем меня.

– Я на смену. Тебя отвезти или уже переезжаешь? – шутливо спрашивает она.

Я поспешно бегу переодеваться в чистое. Прощаюсь с моей старушкой под град ее благодарностей и приглашений отужинать вместе на веранде.

– С тебя история, – кричит она мне вслед, когда мы с Лу прыгаем в машину. – А с нас ужин!

– Значит, вы теперь с мамой сообщницы? – смеется Лу. – Что ж, приезжай еще. Будем рады.

Мы отъезжаем под шелест гравия и воздушные поцелуи провожающей старушки. Я настраиваю навигатор, и укутанный зеленью домик Лу теряется из виду, оставшись за поворотом. Ветер свистит в окна, как только набираем скорость по полупустой прибрежной трассе. 

Смутно чувствую, что за утро Лу стала мне куда ближе, чем за минувшую ночь. Теперь я вижу, что за ее раскованностью и решительностью стоит маленькая старушка в перепачканном краской комбинезоне.

– У вас дома такая идиллия, – не без зависти замечаю я.

– О чем это ты?

– Ты живешь своей жизнью, а она старается создать в твоем доме уют. Беспокоится за веранду, что доски сгниют от дождей. 

– Ха-ха! – хохочет Лу. – Приезжая, мама находит тысячу поводов для беспокойства. Вот себе и хозяйничает, а я освобождаю ей место и не перечу.

– Так значит, ты у нас – маменькина дочка? – смеюсь я. – Вот бы не подумала.

– Как сказать. У нас с ней как бы негласный договор. Мы принимаем друг друга, вот и все. Я ее, она меня. Тревожится за веранду – пусть себе красит. Мне это жить не мешает. А так, с досками все нормально.

– С досками все нормально, – эхом повторяю я.

9

– Я вас чуточку подслушала, – снова заговаривает Лу, не глядя нащупывая мою руку и переплетая пальцы. – Что за история? Расскажи.

Задумавшись, отворачиваюсь к окошку. Небо заволокло тучами, и вода стала темнее. Будет дождь, он принесет долгожданную прохладу в новый день. Природа так красива, она побуждает быть правдивой. Собравшись с мыслями, выкладываю как на духу:

– Еще подростком я пришла домой в слезах и заперлась у себя в комнате. Мама стучала и спрашивала, что стряслось. Я отперла и призналась, что отправила подписанную валентинку однокласснице. Мама сказала, что такое бывает. Она поможет. Тебя сглазили, твердо заявила она. И повела к гадалке снимать порчу.

– Жесть… – вставляет Лу, на секунду отрывая глаза от дороги, чтобы заглянуть мне в лицо.

– Ага. Так вот. Меня привели в комнатушку со всяким барахлом. Вошла старуха в тюрбане и темной шали. Она взяла меня за голову и зашептала в уши что-то зловещее на незнакомом языке.

– А ты?

– Сидела в ужасе и оцепенении. Мне было страшно, стыдно и совершенно непонятно, как быть дальше. Горько обиженная, я упрекала маму в мракобесии. Не вслух, про себя. С тех пор я никогда не заговаривала с ней о чувствах.

– Никогда?

– Никогда.

– Тебе не кажется…

– Кажется, – перебиваю я. – Самое время это исправить.