Майский праздник {2/2}

... Вечер того же дня застал Фауста и спутника его, Фаланда, под сводами таверны, что приютилась вблизи от центра города. Над шпилями градскими ещё теплился ясный свет: предвечернее солнце лишь готовилось склониться к закату, точно утомлённый за день длинный, государь.

Совершив немалый круг по стогнам и улицам Берлина, путники успели обойти ещё несколько ярмарочных сборищ. Они без труда ввязались в пару мелких событий, кои, хвала Небесам, более не оканчивались столь плачевно и радикально, как та же перепалка с утра раннего. Сам Фаланд на живых примерах успел преподать ученику несколько уроков высокого красноречия и лукавого торга, достойных лучших коммерций почтенного Ганзейского союза.

Из омута докторской немилости же, провожатый вышел на удивление легко, подобно гусю сухому, воду стряхнувшему.

Лучшим бальзамом для уязвлённого сердца книжника, как, впрочем, и следовало ожидать, - послужила покупка нескольких редких фолиантов. К ним господин докупил и ворох диковинных безделушек, кои с натяжкой, но всё же притязали на некую научную ценность в глазах заезжих учёных.

И вот, даже в час нынешний, когда прислужники наконец принесли питиё, да горячие похлёбки и хлеб самого свежего выпекания, Фауст вновь сидел, уткнувшись носом в одно из новоприобретённых сочинений. Он казался человеком, вконец позабывшим о столь низменном и земном чувстве, как голод.

- Неисправим еси... - с некой долей еле уловимого раздражения, процедил сквозь зубы Фаланд.

Его неподвижный, мёртвенный взор упёрся в протеже, который и бровью не повёл при виде дымящихся на столе яств.

- Об этом также ведаю... - задумчиво и неудовлетворённо промолвил учёный муж, обращаясь скорее к самому себе и тексту, что держал в руках.

С досадой он отложил очередную книгу на свободный стул, где уже покоилась вся стопка купленных томов, ничуть не впечатливших своим содержанием неуёмного исследователя тайн мироздания.

Казалось, лишь в это мгновение благоухание горячей пищи достигло его чувств. Чрево доктора глухо отозвалось утробным ворчанием, точь-в-точь вторя тем невнятным и брюзгливым звукам, кои сам Генрих издавал, когда дух его бывал чем-то недоволен.

- Зерна истины не сыскать меж всех сиих плевел. - изрёк он свой строгий вердикт.

Лишь после сего, оторвавшись от дум и вернув разум к земной доле, алхимик обратил внимание на наставника. - И как мне-... ах. Да, ты что-то вопрошал, Фаланд?

- Оставь. Ныне то уже неважно. - лёгким мановением длани прервал его спутник, - Поведай мне лучше мнение своё о сиих яствах... Как вкусишь их наконец, разумеется. - прищурившись напоследок, умолк он.

Не откладывая дела в долгий ящик, учёный муж и впрямь сподобился наконец приступить к трапезе.

Манеры его, право, значительно уступали изысканному обхождению высокородных имперских князей, однако же и от грубого, крестьянского поглощения пищи поведение это было весьма далеко.

А быть может дух доктора попросту более нимало не занимала столь ничтожная глупость, как светский этикет.

Фаланд же с вящим любопытством продолжал изучать своего подопечного.

Даже в столь малых, обыденных крохах созерцания, наставник находил драгоценные крупицы знания, кои помогали ему доподлинно довершить мысленный портрет доктора и заполнить редкие слепые пятна в его биографии.

Дождавшись, покуда ученик вкусит поданного кушанья, Фаланд упокоил буйную головушку свою поверх дланей, коими опёрся о массивную дубовую доску стола. - Ну, как тебе сие творение повара? - вопросил он.

То был вопрос, на удивление простой по своему сложению и смыслу. Проще, казалось, и придумать было невозможно.

Однако Фауст на приличное время погрузился в безмолвие. Он приложил десницу к подбородку, объятый глубоким раздумьем, перевёл взор с одного угла подворья на другой, а после, на чертовски долгий миг уставился в глубь своей миски, точно силясь разглядеть там движение планетных сфер.

Лишь по прошествии сего времени он пожал плечами, возвращаясь из горней обители мыслей в реальность.

- Не ведаю. - сухо промолвил Генрих. - Снедь как снедь, не более того...

Столь скупая и неблагодарная реплика заставила левый глаз Фаланда едва заметно дёрнуться.

"Невыносимо." - промелькнуло в тайных его мыслях. - Ты хоть в какой-нибудь час земного бытия бываешь доволен, господин доктор??? - почти воскликнул он в сердцах, но тут же осадил сам себя. - А впрочем, полно, чего это я... Не отвечай, избавь меня от сего.

...

На мгновение задумавшись, Фаланд внезапно щёлкнул перстами, точно то был жест "Эврика!", коим учёные мужи знаменуют открытие законов природы. - Постиг я! - продолжил он с живостью. - Ты попросту устроен таким образом, что само чувство довольства чуждо твоей натуре. Не в твоём обычае остановиться, повинуясь спонтанному порыву души, на дороге, дабы созерцать великолепие пейзажей. Не в привычке твоей радоваться плодам трудов своих. И не горазд ты наслаждаться сею пищей, но, точно варвар, просто... поглощаешь её, токмо ради того, дабы не отдать ненароком Богу душу раньше положенного срока. Ты вечно взыскуешь чего-то высшего в самом процессе, в непрестанном пути, ни на единое мгновение не замедляя своего шага по жизни...

Старший принялся неторопливо перебирать пальцами по дубовому столу, выстукивая ритм, схожий с ходом карманных часов нюрнбергского мастера.

- Неудивительно, что земная жизнь сделалась тебе совсем не мила. - проговорил он тише. - Тебя ведь надобно напрочь перекроить, саму суть твою изломать, заново перешить, словно старый кафтан. - Да разве под силу сие сотворить кому-либо в столь краткий срок?

...

Однако удивительным ответом на сей, скорее уж риторический вопрос наставника, послужили слова самого подопечного.

Ненароком приметив сквозь слюдяное оконце начинавшееся на улице гулянье, доктор таки обратил свой взор на что-то иное, помимо пресловутых книг.

- Мнится мне, народ у майского древа вновь собирается. - промолвил Генрих, всматриваясь в приближающиеся вечерние сумерки. - Помнится, в стародавнее обыкновение, в сей час принято было начинать танцы да весёлые припевки. Ужели и сия традиция доныне сохранилась здесь, в городе?

Фаланд в то же мгновение оживился, точно философ, обретший наконец заветный ключ к загадке, над коей долгие годы тщетно ломал голову. Он поспешил немедля воспользоваться сим ускользающим, пускай и вновь сугубо научным, исследовательским интересом своего спутника к народному торжеству.

- А почему бы, собственно, тебе не пойти и не выведать всё самому, господин доктор? - с лукавой искрой в глазах молвил он, подымаясь со скамьи. - Идём же, не мешкай, не то вовек не узнать нам подлинного ответа на твой вопрос, и тайна сия останется нераскрытой!

Стремительно сойдя к месту общего игрища, двое сиих путников безвольно поверглись в пучину празднественного неистовства - "всеобщего помешательства", как в былые дни нарёк бы подобное зрелище сам Генрих.

Всюду сновали отроки, последние купцы с великим шумом и пререканием довершали свои торги, дабы поспешно уступить площадь наступающим пляскам да весёлому разгулу. Около майского древа, украшенного по стародавнему обычаю, сбирался необозримый и буйный сбор людской, покуда младые бурши да подмастерья с поклоном призывали на парные танцы благородных дам своего сердца.

Всё окрест вопияло и пестрело разноцветными лентами да праздничными кафтанами, кои в тесноте и толкотне народной сливались в единый, кружащийся вихрь забав и громогласных песнопений. Сей хор славил древнюю праматерь-землю, Кибелу, и уходящее в закат светило, великого прародителя всякой жизни, точно в языческих мистериях, кои еще не до конца искоренил строгий дух благочестивого века.

Ещё едино солнце назад Фауст сидел отрешённо поодаль от схожего празднества в честь завершения Белтайна, укрывшись в тени своего уединения, а ныне пребывал едва ли не в самом средоточии кипящего действа. Впрочем, то была лишь малая провинция, здесь же - великий, шумный и ещё далеко не изведанный Берлин, воспрянувший из пепла недавних войн под дланью Великого Курфюрста.

Таковая перемена участи по меньшей мере приводила дух в крайнее смущение и замешательство. Однако же, обретаясь в сем огромном граде, где обыватели не ведали друг друга в лицо, а дивные, захватывающие ум происшествия случались на каждом перекрёстке, Генрих внезапно ощутил в груди таинственную искру душевного подъёма.

"Неужто хмельные напитки, столь щедро подаваемые в здешней таверне, наконец возымели свое чарующее действие?" - подумалось воспрявшему духом учёному.

Однако ж, прежде чем успел он вопросить своего хитроумного провожатого о сем внезапном и странном душевном порыве, некая непреодолимая сила вытолкнула его прямиком из сбора людского в бурлящий водоворот неистового народного танца.

Едва не сбив на ходу чью-то благообразную персону, Генрих на мгновение ошарашенно огляделся окрест, узрев в точности то же злоключение, что приключилось с ним с сего утра. Господин Фаланд бесследно скрылся из очей его, бесцеремонно оставив несчастного наедине с сим сугубым конфузом нежеланного мирского обхождения.

Подобно рыбе, извлечённой из прохладных глубин на сушу, Генрих озирался непрестанно, застыв столпом посреди площади, покуда некая озорная рыжекудрая нимфа не подхватила нерадивого юношу под руку, заливисто рассмеявшись: - Что притупился, добрый молодец? Столб у нас и без тебя в самой средине плаца водружен, майское древо называется!

Ловко перебирая ножками и в совершенстве владея каждым движением своего стана - какового искусства сам Генрих в сию минуту был напрочь лишен, она с простотою и вместе с тем с изяществом взмахивала полами своего платия. Точно лёгкокрылый мотылёк, порхала девица вкруг недвижимого и статичного учёного светила.

Неловко сглотнув застрявший в гортани ком, Фауст, сам не ведая причин своего послушания, покорился бурному течению празднества. Он последовал за девою, вторя ей в несколько неуклюжем пируэте мужской партии, то и дело озираясь по сторонам и поверяя взглядом собственные шаги, дабы не оступиться на брусчатке. На сии ужимки девица звонко смеялась, лукаво подначивая робкого кавалера: - Кого же ты взыскуешь взором, таинственный господин? Неужто зазнобу сердца твоего, любезную избранницу?

- Такой избранницы... - проворчал меж тем учёный муж, окончательно оставив тщетные надежды отыскать глазами Фаланда. - Я и Лукавому не пожелаю.

- Ах, ха-ха-ха! Что за речи ты ведёшь, благородный господин! Я право, надорву живот от смеха! - широко улыбаясь, внимала ему незнакомка, чаруя своей живой, очаровывающей силой. - Полно тебе зреть под ноги, зри на меня!

Далее в глазах Генриха смешалось всё в единый, безумный калейдоскоп, в коем закружились в нераздельное целое пленительная улыбка его кокетливой партнёрши, пёстрые кафтаны и юбки прочих плясунов, да факельные огни ночного града, казавшиеся в сие мгновение столь эфемерными, призрачными, едва ли реальными. Праздничный вихрь взмывал ввысь, где блеск далёких звёзд сливался со всполохами семи разноцветных лент майского древа, кои от бурного кружения и свежего вечернего борея воспарили высоко в поднебесье, точно крылья диковинных птиц.

Удивительным образом, сам того не желая, некогда учёный муж, и сам стал заражаться сим весёлым расположением духа. Он мало-помалу перенимал страстные, от самого сердца идущие движения прекрасной девицы, забывая о книжной своей мудрости и строгих приличиях.

Однако ж, стоило ему лишь на краткое мгновение ослабить душевную бдительность, позволив своему духу окончательно слиться с сиим всенародным ликованием, как лукавая дева, маня кавалера и в то же время дразня ускользающим взором, ловко вывернулась из дланей его.

Дивной, лёгкокрылой бабочкой слетела она с одного живого цветка на другой, оставив Фауста посреди шумящего сбора в полном и растерянном уединении. Впрочем, длилось это уединение недолго.

Не успев толком опомниться и прийти в себя от столь внезапного исчезновения огневолосой нимфы, Генрих почувствовал, как в спину его с ощутимой силой прилетело нечто. Или, вернее сказать, некто, заблудившийся в безумной карусели праздневств как и он сам.

Пред ним предстала младая девица, коя выглядела годами ещё нежнее и юнее предыдущей. Едва окинув Генриха высокомерным взором, она небрежно и с некою долею явного презрения стряхнула со своей шёлковой накидки и тугого корсета невидимую глазу соринку. Изъявление сие выглядело так, точно она отряхивалась не от дорожной пыли, а от его присутствия.

Фауст не мог оградиться от внезапного чувства, будто его безжалостно облили ведром ледяной воды - сие ощущение после тёплого, ласкового пламени недавнего костра отозвалось в груди предельно колко и болезненно. Однако ж, решив не падать духом и не возвращаться преждевременно с небес на землю грешную, учёный муж положил на сей раз принять более деятельную роль в сем светском обхождении с противоположным полом.

- Прекрасной барышне привет! - молвил он, силясь вернуть беседе прежний благодушный тон.

- ...Прекрасной барышни здесь нет, - почти в то же мгновение прилетело ему в ответ. Возражение сие было отчеканено на удивление спокойным, ровным и преприятнейшим женским голоском, коий, впрочем, дышал могильным хладом.

В сию минуту учёный врач вознамерился разглядеть строптивую девицу несколько подробнее, пусть и не во всем блеске её обличья - под сенью луны да бледных звёзд, в колеблющемся свете факелов, совершить сие примечание оказалось куда труднее, нежели под ясным дневным солнцем.

Роста сия гордая дева была весьма небольшого, едва ли превосходя пять футов с малою долею, так что макушка её едва достигала ключиц мужчины. Длинные, распущенные власы её поблёскивали спелым пшеном в угасающих огнях ночного града; бледная, точно чистый альпийский снег кожа обрамлялась аккуратным девическим румянцем и розовыми устами. Однако ж взгляд её, суровый, испытующий и оценивающий - был подобен острой ледяной глыбе, в коей лишь в правом оке таился малый, едва заметный островок земли.

- Давай уже… побыстрее покончим с сим занятием, - недовольно и с явной неохотой промолвила она.

Без лишних слов и не испросив на то дозволения, девица бесцеремонно водрузила десницу доктора себе на талию, мгновенно переместив её повыше, к самым рёбрам, а шуйцу его крепко перехватила своей ладонью. В тот же миг она увлекла его за собою в кружение танца, но действовала совершенно незаинтересованно, вяло и без малейшего рвения. Потупив очи, девица смотрела прямиком сквозь его грудь на уровне собственного взора, точно созерцала бездонную пустоту, отчего несчастному врачу моментально стало максимально, сугубо неловко.

Прокашлявшись, дабы прогнать подступившее смущение, учёный муж перехватил таки первенство в движениях, на сей раз решительно поведя строптивую партнёршу за собою. Однако ж танец сей оставался сродни одному великому и неловкому мгновению молчания, кое всей своей тягостной сутью умоляло нарушить сию метафорическую тишину.

- Прекрасный вечер сегодня господствует над градом, не находишь ли, сударыня? - предпринял он робкую попытку завязать благонравное обхождение.

Девица же задумчиво и равнодушно огляделась по сторонам, после чего столь же хладнокровно отчеканила. - Не нахожу.

- Хм. - кратко бросил Генрих, впав в полное замешательство и решительно не ведая, что добавить к сему. С какой бы стороны ни вознамерился он подступить к сей неприступной крепости - она колола его, точно лесной ёж, с любого боку.

Разумеется, в мыслях его тотчас пронеслась спасительная дума: "сбежать бы прочь от сей вздорной девицы, да и бог с ней!"

Однако ж искра озорства, распалённая в его крови хмелем и живым вихрем прежнего танца, не дозволила Генриху по-прежнему быстро отмахнуться от малоприятного ему общества.

Приглядевшись повнимательнее к очам незнакомки, кои наконец с вялым и неохотным примечанием обратились к его лику, сужаясь, точно в тщетной силе разглядеть нечто, врач всё же отыскал очередную потенциальную стезю для беседы.

- А ведомо ли тебе, младая дева, что в глазах твоих таится верный след колдовства? - шутливым, заигрывающим тоном начал он, подобно спутнику своему, пытаясь оживить разговор. - Едва ли часто встретишь в наших краях девицу с толико пёстрыми очами.

На сие белокурая сударыня лишь тяжело и горько вздохнула, вновь отвратив от него свой лик, точно разочаровавшись в умственных способностях кавалера еще пуще прежнего. - Ты, как я зрю, символ великой Гигеи на своей ключице носишь, господин. - промолвила она с тонкой усмешкой. - Стало быть, являешься верным слугою науки и последователем Эскулапа. А потому надлежало бы тебе ведать, что суеверия всё это и бабьи сказки, а сия мнимая "пёстрость" - лишь врождённая природная особенность, не более.

Сказать, что Генриха ввела в крайнее недоумение и удивление подобная осведомлённость и начитанность девицы - значило бы ровным счётом ничего не сказать. Век сей, хотя и славился началом просвещения, редко являл дев, столь искушенных в тайнах естествознания. Или, быть может, всё сие было лишь хитроумной проказой хмельного духа аустерии, туманившего его разум?

Однако ж, едва заметно усмехнувшись, учёный муж ловко спарировал сию заметку: - Зрю я, "высокоучёная" фрау... что и вам тернии строгой науки отнюдь не чужды? Позволено ли будет узнать ваше имя?

- Опустим же пустые светские формальности, господин, - тотчас пресекла его расспросы светловолосая, покачав головой, - Совершенно незачем тебе ведать моё именование. Ведь по завершении сих буйных плясок разбежимся мы в разные стороны, подобно солнцу и луне, дабы более никогда не встретиться на земных путях. - наконец, она устремила свой взор в самую душу, сквозь изумрудные зеркала его очей и рассудительно продолжила: - Что же касается вашей аллегории... Ведомо ли вам, что сие колючее растение умеет сторицею награждать лишь тех, кто не ломится бездумно вперёд сквозь чащу, но умеет ждать, зрить и прилежно изучать природу вещей? Истинный свой сладостный вкус плод терновника раскроет лишь по зиме, первыми морозами затронутый, когда он обретает силу излечивать страждущих от лихорадки. Таково же, господин, и само ремесло науки.

Сам того не примечая, Генрих однако ж почувствовал, как уголки его губ растянулись в неконтролируемой, невольной улыбке. Нет, извольте рассудить справедливо и не понять его превратно: девица сия по-прежнему пробуждала в нём некоторое отторжение своими излишними колючими речами, но ныне, купно с досадою, в груди мужчины разгорелась и живая искра любопытства. Внезапное размышление захватило его ум: неужто и сам он в привычном общении с миром вызывал в людях точно такие же чувства?

- Следует ли из сего глубокомысленного изречения намёк, - молвил он с лёгким поклоном головы. - что изволишь ты предпочитать не бросаться с головою в омут поспешных знакомств и стоит нам помедлить?

- Сие есть намёк лишь на то, господин, что тебе надлежало бы выказывать поболе скромности в своих расспросах. - отрезала девица.

...

- И всё же я зрю, - продолжал учёный муж, построив в уме наиболее вероятное следствие из её речей, - что батюшка ваш уделял вашему просвещению немалую толику своего драгоценного времени. Достойно истинного восхищения сие попечение, можете так ему от меня и передать.

Взгляд его суровой партнёрши по танцам вмиг изменился, став и вовсе нечитаемым, точно подёрнулся предвечерней дымкою. - Вы можете и сами сие ему передать, коль сподобитесь на здешний погост заглянуть. - тихо промолвила она.

Фауст в ту же секунду замолк, укусив себя за язык и уразумев, что в сём тонком диалоге оступился самым досаднейшим образом.

- В таком случае... примите мои искренние соболезнования...

- Не стоит. Бросьте сие пустое занятие. - и, обождав едва заметную паузу, она тяжело вздохнула, закончив следующим: - Да и заслуги его в моём учении нет никакой.

Несмотря на всю превеликую сложность и тернистость сей беседы, Фауст однако ж никак не мог уняться. До боли в груди, до сугубого зуда в уме любопытствовало ему узнать лишь одно.

- Но ежели... наставлял вас в мудрости не учёный родитель, то кто же? Неужто в сей день, в славные немецкие университеты стали пускать и дев?

- Не "кто", господин, а "что". Не кто, а что... - с возрастающим раздражением в голосе повторила она, увлекая его в очередной круг плясок. - Покуда мужи учёные да заведения их академические хранят гордое молчание, - старинные фолианты всю правду без утайки говорят. Равно как и простые мудрости народные. Что ядовито и несёт кончину в одной дозе - может жизнь спасти в другой.

- Omnia venenum sunt, et nihil sine veneno est; sola dosis facit, ut venenum non sit... - невольно сорвалось с уст доктора.

- Я зрю, знакомы и тебе учения мастера Парацельса. - в глазах белокурой девицы мелькнуло нечто, подобное одобрению. - Быть может, не всё ещё потеряно для твоего ума.

- Окончил я некогда университет Лейпцигский... Врач я, сударыня.

- Хм. Что ж, оно и ясно...

- ... прибыл я в сии пределы взыскуя новых, сокровенных знаний, - неожиданно для самого себя разоткровенничался исследователь.

Звуки скрипок и флейт музыкантов, как и шум плясок на миг сделались тише в его ушах, уступая место глухому стуку собственного сердца. - Мнилось мне прежде, уповая на лейпцигские дипломы, что в мире нашем более не сыщется мне ничего, способного удивить мой изощренный ум... Однако же... - взгляд мужчины задержался на очах девы с превеликим, затаённым интересом. - Вдруг мысль зародилась во мне. Коль ведаешь ты истинное содержание мудрых текстов и не чуждаешься трудов учёных - отчего бы нам не заключить союз, сугубо полезный для нас обоих? Коли поведаешь мне то, чего не знаю я из твоих тайных фолиантов, - готов я буду щедро поделиться знанием в ответ.

- Только сего конфуза мне для полного несчастья и не хватало. - тяжело вздохнула девица, и на челе ее, бледном, точно вестфальский фарфор, пролегла суровая, хмурая линия. - Не интересны мне ни сухая, мёртвая теория, ни бездушные гипотезы, коими вас, напыщенных докторов, пичкают в академических стенах. Высокие философские материи да трактаты Декарта меня отнюдь не будоражат. Я лишь помогаю страждущим в меру сил и пытаюсь выжить в сем суровом веке. Мы не единого духа с тобою, господин, и я насквозь вижу твоё естество.

- В самом деле? - с лёгким вызовом приподнял бровь Фауст, увлекая её в очередной, более размеренный шаг.

- Да, - отчеканила она, хладнокровно выдерживая его испытующий взор. - Мы отнюдь не равны в твоих глазах, даже когда язык твой глаголет иное. И выгоду из сего союза ты намерен извлечь сугубо одностороннюю, дабы потешить своё учёное тщеславие.

На сие Генрих лишь горько усмехнулся, окинув ее хрупкую фигуру быстрым, оценивающим взглядом. На площади меж тем вспыхнули новые праздничные огни, отбрасывая длинные, пляшущие тени на каменные фасады берлинских домов. - Стало быть, упасть мне надобно на колено пред твоими ногами, сударыня? - молвил он с иронией. - Тогда уж мы точно сравняемся в росте. Что же касается выгоды... Нет, несправедлива ты ко мне. Я никогда не был академическим книжным червём, коль ты намекаешь на сие. По крайней мере, возможно, являлся им я лишь отчасти. Долгие и тяжкие годы без устали я врачевал простой люд в глухой провинции, в скромной своей обители, лицом к лицу встречая и немочь, и смерть.

- Вот как? - в интонации девицы впервые проскользнула тень искренней задумчивости вкупе с присущей ей недоверчивостью, и она замедлила свои и без того вялые шаги. - Что ж именно готов ты предложить мне в качестве честного обмена? Скажу я сразу, дабы не тратить времени: ремесло моё и специализации суть - настойки, коренья да целебные травы.

Задумавшись на краткое мгновение, Фауст припомнил свои тайные изыскания и экспериментальные опыты последних лет. Он заговорил тише, склонившись к её уху, дабы шум толпы не разнёс сии рецепты по площади: - Известны мне, проверенные опытным путём, верные средства против болотной малярии - с настойкою из горькой коры тех южных деревьев, что везут к нам из Нового Света голландские купцы. Хвоя да цитрусовые плоды, кои доставляют из заморских земель, неодолимо противодействуют чёрной цинге. Опийная настойка, растворённая в вине, вмиг уймёт терзания при жестокой дизентерии и снимет боль невыносимую. А чума французская, постыдный сифилис, - пусть не падёт окончательно, но уступит место благословенному, живому спокойствию, коль употребит во благо болезненный, гваяковую настойку священного древа. Интересует ли сие практический твой ум?

Меж тем музыканты доигрывали последние такты бурного бранля, и очередной раунд ночных танцев неумолимо подходил к своему завершению. Пары вокруг них стали чинно раскланиваться, смешиваясь в толпе.

- Возможно... - явно заколеблившись и пряча смущение под напускной строгостью, промолвила светловолосая незнакомка. - Я поразмыслю над сим предложением.

- Славно. - улыбнулся доктор, чувствуя, как хмель окончательно уступает место торжеству разума и чему-то иному, что охарактеризовать он в полной мере пока не мог. - Мне имя - Генрих.

Глаза девушки по-прежнему бегали по сторонам, почти опасаясь чего-то, но затем, опомнившись, она сотворила незатейливый, чисто немецкий реверанс и всё же протянула ему свою узкую, пахнущую сушёной полынью ладонь в знак согласия на знакомство.

- Маргарита.

- Приятно мне имя твоё наконец узнать. - промолвил Фауст, коснувшись губами ее пальцев. - истинно прекрасное и благородное оно. Да только где же мне взыскать тебя в огромном и чуждом граде, когда угаснет сие празднество?

Словно вновь взвешивая на внутренних весах все опасности своего решения, Маргарита высвободила руку и напоследок тихо, но отчётливо произнесла: - В лавке целебных настоек. В северных посадах, у городских ворот. Она там одна-единственная на всю слободу, не заблудиться.

В миг новый, налетевший вихрь хмельных гуляк и переменившихся танцоров безжалостно поглотил девицу, скрыв её из виду, оставив Генриха наедине с совершенно иной, незнакомой девой.

И пускай вокруг снова гремели песни и мелькали разноцветные одеяния, не способствующие сосредоточению на чём-либо едином, в уме и на устах обвороженного мужчины осталось лишь одно ласковое "Gretchen".

"Gretchen" - (нем. уменьшительно-ласкательная форма имени Маргарита)