Майский праздник {1/2}

До первых петухов оставалась лишь четверть часа. Мрачные каменные стогны старого вольного города едва приметно озарялись первыми пунцовыми лучами Авроры. Поверх достаточно широких улиц, от одного водостока к другому, тянулись пёстрые ленты, шерстяные лоскуты и праздничные флажки - верная примета грядущего торжества. В столь ранний час, вопреки покою, путникам то и дело встречались как ряженые, так и ничем не примечательные, помимо подозрительно хорошего расположения духа с утра пораньше, разнорабочие с местными жителями.

Генрих лишь презрительно поморщился, принимая сию язвительную стрелу от старшего. - Поверь, "Фаланд", - сухо отозвался он, впервые обратившись к своему гиду по имени, - оставить в наследство миру красивую цифру на надгробной плите - последнее, о чем пеклась моя душа в моменте.

На краткое время меж ними воцарилось молчание, прерываемое лишь шагами по мостовой.

Но Фаланд, даже не скрывая довольной ухмылки, не унимался:

- Вот оно как... Любопытственно мне, отчего же избрал ты именно сей урочный день? - и лик его исказился хитрой гримасой. - С виду ты не похож на суеверного мужа, что преклоняет колено пред языческими таинствами. Или, быть может, я зрю уже плохо, и твои... кхм, с позволения сказать, алхимические штудии и, так называемые, исследования имеют под собою некую сакральную подоплеку? Неужто некий неведомый порыв души, а не одно лишь дерзкое любопытство водило твоим пером при написании всех тех текстов?

- Вовсе нет, - Фауст тяжко вздохнул и привычным жестом запустил пальцы в густые кудри, массируя уставшую голову, предвкушая долгие разговоры о наболевшем, - В один из дней, когда, как мне привиделось, я уже испил до дна чашу доступной книжной мудрости и завершил все свои основные опыты, меня осенило: не бывает дыма без саламандрова огня! Всякое предание, всякая сказка седых старух имеет в начале своем зерно истины. - активно жестикулируя, разглагольствовал он. - То была первопричина, кою тёмный люд со временем превознёс и исказил, передавая из уст в уста. И было моё слово: если явлю я миру сию сокровенную связь, неужто не склонятся они пред чистым светочем истины? Науки? Неужто не уразумеют, что знание - не дьявольское наваждение, коего надобно страшиться, но благословенный плод, кой следует взращивать?

Гений горько усмехнулся, глядя на просыпающийся город. - Ну, а коли бы мои изыскания подтвердили обратное и разбили в прах мой грешный разум - я бы с радостью принял сие поражение. Ибо познал бы тайную, сокрытую от глаз, волшебную сторону сего мира.

Говоря об этом, учёный выглядел даже несколько воодушевлённо, словно бы грезя на ходу.

- Но увы... Язык у черни оказался слишком длинным, а суеверия - крепче гранита. Попытка возвысить разум над слепой верой оказалась делом тщетным и гибельным. - наконец закончив свой монолог, он вновь обратил взгляд к попутчику.

На сию пылкую тираду Фаланд ответил не сразу. Помедлив с мгновение, он разразился саркастичным хохотом, который эхом разнесся по мостовой.

- Что нашел ты здесь забавного? - доктор явно не оценил веселья своего спутника, и в голосе его прорезались колкие, раздражённые невежеством собеседника, нотки.

- Ты уж прости меня, любезнейший дохтур... - отчеканил Фаланд, едва сдерживая улыбку, - но какая ирония кроется в твоих речах! Слышать подобное от мужа, коему суждено было явиться на сей свет прямиком в Вальпургиеву ночь, под ведьмин пляс на Броккене... Воистину, у Госпожи Судьбы весьма причудливое чувство юмора!

Фауст лишь устало отвел взор, и на лике его отразилось крайнее пренебрежение.

- Да-да, разумеется... Неужто ты всерьёз полагаешь, будто ты первый, кто докучает мне сиим суеверным совпадением?

- О первенстве своём судить не берусь, - хитро прищурился Фаланд, - и всё же нахожу сей каприз природы в крайней степени смешным. Неужто в тайных чертогах своего разума ты ни разу не задавался вопросом: а вдруг в самом твоём естестве сокрыто нечто такое, о чём твой просвещенный ум всё это время даже и не подозревал...?

Но в этот миг, беседа мужей была прервана зрелищем, что внезапно открылось взору за очередным поворотом.

Просторная мощёная площадь, раскинувшаяся пред их ликами, уже раскрыла свои шумные объятия для торгового люда. Казалось, вопреки столь раннему часу, там и яблоку негде было упасть - столь тесно ярмарка оккупировала городское сердце.

Каждый честной бродяга и почтенный мастер стремился показать, на что горазд. Умелые ремесленники с гордостью раскладывали на дубовых прилавках кованые ножи и глиняную утварь. Дальние странники манили случайных зевак и хозяюшек заморскими приправами и диковинными пряностями, от коих воздух делался густым и терпким. Ветошники горами складировали пожелтевшие фолианты и старые писания, а крестьяне же, выводили на смотр тучных быков и холёных коней. Глаза решительно разбегались от сего вавилонского столпотворения. И лишь в самом сосредоточии рыночной суматохи царили величавый покой и порядок: там высилось длинное древо березы, срубленное аккурат под самый корень, убранное лентами.

Фауст, видя это, казалось, вмиг позабыл о недавних обидах на своего провожатого. Он замер, и в очах его блеснуло невольное изумление:

- Никогда бы не помыслил, - вполголоса подметил исследователь, - что в столь крупных городах, а уж тем боле в самом Берлине, бюргеры столь щепетильно сберегли древние обычаи Майского праздника и его священного древа. Неужто святая церковь и суровые пасторы за столько лет не истончили в народе сие дерзновение? Обращаться к еретическим таинствам?

- Прозорливо мыслишь. И вместе с тем весьма показательно для мужа, что долгие годы провел в уединении и глуши, - отозвался Фаланд, оглядывая шумящую площадь. - Поверь, дохтур, всё именно так и обстояло без малого до самого скончания Великой Тридцатилетней войны.

Мужчина на мгновение умолк, пропуская мимо лоточника с тяжёлыми кувшинами, что, завидев внушительный рост и причудливые очи прохожего, тут же ускорил шаг, будто повстречав прокажённого, ну а затем провожатый в своей привычной, величавой манере продолжил:

- Разумеется, церкви менее всего прельстительно бы давать пастве повод к празднованию еретических бесчинств, дабы подданные не ставили под сомнение её превосходство и святую власть. Ну а в годы войны... Сам ведаешь. Поднимать лишний шум и созывать народ посреди разорения было чревато - не ровен час, привлечешь взоры чужеземных ландскнехтов.

Не говоря уже о том, что несчастным бюргерам и крестьянам тогда попросту было не до веселья... Когда же проклятая бойня покатилась к закату и страсти начали утихать, сия древняя традиция таки воскресла. И до высокородных церковников наконец дошла, пусть и по горькой нужде, одна простая и прописная истина мира сего: изнурённым душам необходимо дать надежду. Они ведь жаждут простых радостей и нехитрого счастья. Пусть даже в малых крохах. Посему, дабы укрепить упадший дух и смирение подданных, мужи духовные и светские власти дозволили торжеству явиться вновь на улицы городов.

Провожатый Фауста лукаво усмехнулся, удивительно ловко покручивая пуговицу на своём камзоле. - И пускай святые отцы со временем облагородили "дикарские" обычаи, обратив их в нечто более... удобоваримое и благопристойное - в ярмарки, сытные застолья, да торговлю, что, как всем известно, благотворно сказывается на казне и процветании городов, - однако ж приверженцев старой веры сие не отвратило. Они свято сберегли те отличительные и, право слово, безвредные обряды, что дожили втайне до наших дней. И празднуют их ныне, как видишь, прямо под строгим и бдительным оком церкви... Не переходя дозволенных ею границ, разумеется.

Под сей неспешный диалог двое учёных мужей, пробившись сквозь пеструю толпу, достигли наконец самого сердца ярмарки.

Увлеченный внезапным порывом светлой ностальгии, Фауст почти по-детски наивно улыбнулся, взирая на это живое воплощение весенней традиции. Казалось, он вмиг позабыл о всех прежних треволнениях и суетном шуме, что царил вокруг.

Подойдя к березе вплотную, Генрих благоговейно протянул десницу и коснулся прохладной, шершавой коры. - Помнится мне, матушка моя в былые годы любила втайне привязывать к ветвям майского древа неприметные лоскутки тканей, - негромко, точно боясь спугнуть воспоминание, заговорил он. - На них она искусно вышивала заветные пожелания на грядущее лето.

В наших краях никто, кроме неё, этого не практиковал, у бюргеров то было не в обычае... Но для нас это сделалось скромным семейным секретом. Тайной, ведомой лишь нам двоим.

Впервые за всё время их долгого и утомительного пути сей рослый, педантичный и, если уж судить без прикрас, изрядно занудный муж, искренне любовался чем-то, погруженный в глубокие думы о давно ушедших днях. - Мне вельми любопытно, а есть ли ныне меж этих лент-

Но договорить доктору не удалось. Один крайне грубый, яростный и внезапный толчок в плечо мигом выбил учёного из колеи.

Равновесие было утеряно, и Генрих, взмахнув руками, едва не полетел ниц, рискуя запечатлеть свой профиль на грязных камнях берлинской площади.

Едва восстановив равновесие, Фауст гневно обернулся и лицезрел двоих бугаев, ландскнехтов на покое иль ярмарочных заправил, кои с пьяным презрением и явным подозрением косились на него. Наглые лица их лоснились, а от самих молодчиков уже разило дешёвым пивом и кислым табаком.

- Эй, фраер пришлый! - гаркнул один, подбоченясь и бесцеремонно разглядывая облаченье ученого. - Мы тебя в здешних краях отродясь не видывали. Откуда родом будешь, чьих земель подданный?

- Да что тут гадать... - прыснул в сторону Генриха второй громила, утирая нос грязным рукавом. - Небось очередной деревенщина, вознамерившийся втихомолку похитить наше майское древо!

- Деревенщина?! - от столь дерзкого обвинения изначальный шок доктора мигом уступил место сдержанному, аристократическому гневу. Он выпрямился во весь свой немалый рост. - Я, по-вашему, произвожу впечатление необразованного невежды и татя?!

На площадь на мгновение снизошла тишина, прерываемая лишь кудахтаньем кур в соседней клетке.

Мужики переглянулись.

- Ну да, - коротко отрезал первый.

И оба громилы разразились громоподобным, смехом на всю рыночную площадь.

- Весьма забавно... - с желчью прошипел сквозь зубы алхимик, чувствуя, как кровь приливает к вискам.

- Забавно аль не забавно, да только воровской план твой, фраер, прахом пошел, - оскалился зачинщик, делая шаг вперед и угрожающе хрустя костяшками пальцев. - Убирайся-ка ты подобру-поздорову восвояси, покуда цел ходишь. Не то отдубасим тебя так, как и прежних смельчаков - мать родная в гробу не признает.

Генрих, из последних сил сдерживая кипящую ярость внутри, тяжело вздохнул. Пытаясь найти опору, он судорожно принялся оглядываться по сторонам, ища очами своего спутника. Однако от того и след простыл - долговязый господин точно сквозь землю провалился посреди ярмарочного люда.

Сие внезапное открытие повергло учёного в истинный ступор и безмолвное недоумение. Искра подспутного страха и леденящей неуверенности, точно холодная вода прямиком из колодца, прокатилась по его телу. Защиты ждать было негде.

И делать было нечего.

Словно подбирая с пола остатки своего ныне ничтожного достоинства, и с огромным трудом сглатывая накопленную годами гордость, Фауст поплёлся прочь от центра площади. Настроение его было в край испорчено, а весенняя сказка вот так мгновенно обратилась прахом.

Однако, едва он отступил от заветной березы на пару шагов, как сквозь многоголосый гул толпы до его слуха долетел глумливый выкрик одного из мужиков:

- Давай, давай, убирайся обратно в тот бордель, из коего ты на свет божий вылез!

То, что последовало далее, едва ли поддавалось описанию. И всё же...

Совершенно позабыв о хрупкости своего учёного сосуда в сравнении с громоздкими телесами обидчиков, Генрих молнией ринулся с места назад, к зачинщикам ссоры. С яростного разбега, подавшись всем корпусом вперед, он что есть силы врезал одному из уже уходящих и никак не ожидавших подобного расклада, громил.

Удар вышел столь метким, и вместе с тем неудержимым, что доктор ненароком повалился оземь вместе со своей жертвой.

Что движило им в сие безумное мгновение - оставалось загадкой и для самого Генриха.

Едва ли то был первый раз, когда чернь кликала его недобрым словом. В чём же тогда крылась истинная причина? Что заставило его действовать вопреки прежнему благоразумию? Упоминание ли в столь непотребном, гнусном ключе самого дорогого человека в его жизни - покойной матушки? Сам ли тот окрыляющий факт, что он впервые за... а сколько, право, лет? - покинул стены опостылевшего родного дома? Или же после недавней неудавшейся попытки пресечь нить собственной судьбы, мир и вовсе казался ему призрачным, нереальным, фантомным? Порой создавалось ощущение, что попытка и вовсе оказалась удачной, а всё ныне увиденное им было лишь плодом бурного воображения, не боле.

Да, именно так.

Лишь он сам казался себе реальным в сей миг. Способным на любой дерзкий поступок, подвиг - и тот оказался бы ему простительным, успешным.

Наверняка ему ныне под силу всё...

Или же нет.

Отрезвляющая кара настигла учёного мужа незамедлительно. Грубые мужские ручищи второго амбала мёртвой хваткой вцепились в плечи Генриха и оттащили его от поверженного товарища, точно пушинку.

Одно лишь ласковое прикосновение пудового кулака к бледному лику - и вот уже доктор Фауст лежал посреди обломков переносного ярмарочного курятника. Вокруг него в диком испуге порхали хохлатки и пёстрые петухи, кудахтая во всё горло на своем птичьем наречии: "Спасайся, кто может! Настоящий Гулливер совершил нападение на наши владения!"

Вопреки ясному, разгорающемуся утреннему небу, Фауст зрел в вышине целые мириады неведомых звезд и кружащихся созвездий. Кряхтя и стоная от боли, он медленно приподнял гудящую голову, силясь осмотреться кругом и утереть рукавом алые струи крови, заливавшие лицо.

Всё та же шумная ярмарка. Всё то же праздничное древо. И те же двое громил, что уже направлялись в его сторону, явно чхав на рыцарское правило "лежачего не бьют"...

И Фаланд.

Спутник его стоял поодаль, в самой гуще кумекающей и глазеющей толпы. Стоял неподвижно и... апплодировал ему, будто актёру на подмостках театра.

"Вот ублюдок!" - только и успело пронестись в смятенных мыслях Фауста. - "Мог бы и помочь!"

"А ежели... Ежели то его собственный умысел? Не он ли нанял сиих негодяев? Дабы осмеять меня, принизить мое достоинство и..!"

Неумолимый, пудовый кулак уже занесся пред самым ликом Генриха, грозя окончательно разбить его учёный лоб, как вдруг за запястье нарушителя спокойствия ухватила десница - чуть меньшая по размерам, но облаченная в стальные латные наручи.

То была карающая рука закона, как оказалось мигом позже. Отдернув злодея в сторону, грозный страж принялся распекать его на чём свет стоит. Впрочем, сам Фауст слышал те речи вельми скверно - последствия свидания с кулаком давали о себе знать колокольным звоном в ушах. Он лишь краем глаза заприметил, как бесчинствующих громил спешно уводит под конвоем подоспевший наряд городских стрельцов.

Сам же статный молодой капитан, возглавлявший сию стражу, обернулся и неспешно подошел к поверженному исследователю. Слух доктора мало-помалу начал прорезаться, и он стал внемлить словам офицера, кои становились все громче и явственней: - ...что ж до вас... И впрямь, вы нимало не похожи на здешнего обывателя, господин -?

"Обращается ко мне на "вы", по чести и достоинству." - тотчас отметил про себя Генрих меж делом. - "Верный признак благородного мужа и доброго воспитания."

- Фауст. Доктор Фауст. - отозвался он изрядно подохрипщим гласом.

- Доктор? - в крайнем удивлении вскинул брови юноша, чье лицо едва виднелось под сенью головного убора. - Тот самый доктор Фауст?

- Истинно так? - с лёгким недоумением вторил Генрих, силясь приподняться.

Без лишних расспросов и чинов молодой офицер протянул доктору сильную руку, помогая израненному врачу подняться на ноги и стряхнуть с одеяния налипший мусор. - Я наслышан о ваших великих трудах, если позволено будет так выразиться, доктор Фауст, - продолжил капитан с неожиданной и искренней доброжелательностью. - Несколькими годами ранее, в пору злого поветрия, наша семья отправляла к вам в глушь посыльного за спасительным снадобьем для матушки. В то несчастное время её мучила страшная огненная лихорадка и лютые боли в голове.

Выровнявшись во весь рост и поправив перевязь шпаги, воин продолжил, - ...И после вашего целебного пития все её недомогания как рукой сняло. Она, конечно, сугубо верная раба Христова и воздала все почести за своё чудесное выздоровление Господу нашему и святым, но... - на суровом лице мужчины проступила теплая, добрая усмешка. - Думаю, в том исцелении есть и ваша немалая земная заслуга. Примите же мою сыновнюю благодарность.

Лекарь окончательно оторопел от столь дивного и внезапного поворота фортуны. - Рад... премного рад, что сумел помочь вам, но… э-э, герр - ? -

- Можно просто Валентин. - благосклонно кивнул юноша.

Генрих, потрясенный подобным великодушием посреди чужого и враждебного града, поспешно кивнул, решив более не испытывать капризную судьбу на прочность. - Хорошо, герр Валентин. Я как никогда благодарен, что вы столь вовремя вмешались в сие бесчинство, однако... что же воспоследует далее?

Валентин лёгким, но выверенным воинским жестом указал в ту сторону, где некогда скрылась бригада стражников, уводя бугаев, - А далее сих двоих татечей ждет позорный столб, да шандель. Что же касается вашей особы... Я готов закрыть глаза на сие прискорбное недоразумение и драку. И не думаю, что кто-либо в ратуше станет перечить такому решению. На сей раз.

Добро... должно возвращаться сторицей к тем, кто его творит, не находите ли? - ненадолго замолкнув, будто обдумав что-то лично для себя, Валентин продолжил. - В любом случае, покорно прошу вас, постарайтесь более не ввязываться в подобного рода уличные происшествия.

Помедлив, статный страж, позже добавил.

- И... добро пожаловать в Берлин, господин Фауст!

Фауст же стоял недвижимо, словно громом пораженный, и взором провожал нового знакомца, кой уверенным воинским шагом покидал ярмарку. Саму же площадь в сие мгновение точно сняли с колдовского заклятия: людской поток вновь пришёл в бурное движение: заструился во все концы, подобно непоседливым частицам в алхимических растворах. Бюргеры зашумели, но обсуждали уже не столько недавнее побоище, сколько дела насущные, цены на зерно да предстоящие торговые сделки. В одно мгновение Генрих из самого средоточия грозных событий словно вернулся к безызвестному сосуществованию с пёстрой массовкой, все еще не в силах до конца поверить в свою чудесную удачу.

Но вместе с тем в груди его закипал праведный гнев. - Фаланд! - яростно налетел на своего провожатого Генрих, едва заприметив его долговязую фигуру поблизости. - Какой лукавый чёрт дернул тебя оставить меня в тот самый миг, когда я нуждался в тебе паче всего на свете?!

На сию реплику Фаланд с неизменной глумливой ухмылкой лишь замедлил наконец свои издевательские рукоплескания.

Он вальяжно возздел ладони пред собою и заговорил с наигранным простодушием: - Вовсе не нужен я тебе был, любезнейший дохтур! - и мужчина тихо рассмеялся под нос. - Подумать только... Стоило мне на краткий миг отступить от твоего правого плеча, как ты, строгий муж науки, уже поднял карающую десницу на ближнего своего! Право слово, не ожидал я подобной прыти от человека твоего великого ума и тонкого воспитания. Я истинно удивлен!

Фауст едва сдержал очередной безумный порыв поднять длань вновь - но теперь уже для того, чтобы беспощадной хваткой вцепиться в шёлковый ворот своего бесстыжего спутника.

- Что за ересь ты мелешь?! - прошипел Генрих, брызжа слюной от негодования. - Негодяи из здешней черни едва не растерзали меня посреди площади! Где же твои хваленые уроки, где великие посулы? Где та "сила, что вечно жаждет зла и вечно совершает благо", о коей ты витийствовал?! Еще бы едва приметная доля часа, и учить тебе было бы решительно некого! Ты жаждешь зла и зло творишь, поганец, лжец и лицемер!

Однако, лицезрея неистовый порыв своего подопечного, Фаланд лишь шире растянул губы в довольной, змеиной улыбке. - Ужель ты не уразумел доселе, Генрих? - вкрадчиво промолвил он, точно подловив на парадоксе мыслителя, кой так дорожил истиной. - Ведь сие и явилось твоим уроком жизни!

Мужчина вальяжно расправил плечи и продолжил наставительным, точно всезнающим тоном: - Взгляни-ка лучше кругом и внемли моим речам: впервые за всё свое земное бытие ты не убоялся вступить в бой. Вступиться за поруганную честь и за собственное достоинство. И ведь отстоял же, ай да молодец!

- Какое весёлое торжество обходится без доброй драки? И как, скажи на милость, познаешь ты подлинную ценность жизни, ежели никогда не зрел ярких угроз для неё? Ещё вчерашним вечером ты малодушно грезил о могильном хладе, а уже нынешним рассветом яростно бьёшься за свое земное имя! Ай да я, ай да премудрый учитель!

Слова сии, казалось, и впрямь заставили Генриха призадуматься, однако ж и они же лишь сильнее распалили в его груди угли негодования и ярости. "Надо же, как уж на раскалённой сковороде извивается, лукавый!" - пронеслось в его мыслях.

- Скорее уж то было похоже на безжалостное избиение, нежели на честный кулачный бой, - уязвлённо пробурчал доктор, утирая остатки крови. - Да и почём тебе знать, господин "учитель", быть может, я таким безрассудным образом как раз и возжелал вновь прервать нить собственного бытия, а?!

- Не язвись, дохтур, полно тебе, - отозвался Фаланд, с неизменным изяществом прокручивая в пальцах тяжелую трость с костяным набалдашником, кою он носил скорее ради щегольства и пущей важности, нежели по нужде практической. - Оба мы доподлинно ведаем, что причина сей внезапной отваги крылась далеко не в желании расстаться с жизнью. Твой утонченный ум избрал бы куда более элегантные способы, нежели кулаки пьяных, неотёсанных ландскнехтов...

Мужчина на мгновение замер и прищурился, нанося точный вербальный удар: - Да и пораскинь ты своим ученым разумом - стал бы ты ныне налетать на меня с сиими обвинениями столь пылко и яростно, обстояли бы дела в твоём сердце именно так, как ты мне здесь толкуешь?

Тут-то исследователь и замолк.

Он открывал было рот, точно выброшенная на сухую отмель рыба, но возразить на сию колкую истину ничем не сподобился. Окончательно смутившись, Генрих лишь потупил смятённый взор под ноги.

- Ну полно, полно... - на удивление ободряюще промолвил Фаланд, - А коли сокрушаешься ты ныне насчёт честности сей стычки, так право, не стоит и поминать, - с лёгким смешком подытожил он, похлопав Фауста по плечу. - Главное сокровище здесь в том, что ты бесстрашно подался в само действие, и ни в чём более.

Губы его вновь растянулись в, уже не столь глумливой, гримасе, - К тому же, супротивников ты себе избрал таких, кои изначально превосходили тебя как числом, так и грубой животной силой - к чему ж теперь печься об очевиднейшем из всех возможных исходов? - и, наконец, закончил речь свою следующим: - Кто-то быть может, и назовёт порыв твой душевный безрассудством и глупостью, а я - отвагой и ценным жизненным уроком.

На определённый час, меж мужчинами вновь повисла тяжёлая тишина.

Тысяча и одна мысль пронеслась сквозь некогда светлую голову Генриха, хотя, в прежней её ясности учёный муж ныне уже не был столь непоколебимо уверен, пока он старательно рефлексировал над всем произошедшим.

- Но, впрочем, довольно кручины, ведь сие есть лишь самая заря праздника, - нарушил молчание Фаланд, бодро всплеснув руками. - Пред нами простирается ещё целый день сытных застолий, хмельных гуляний и дивных открытий. Идем уже, благородный дохтур!

Однако на сей раз сам исследователь решительно остановил Фаланда, настигнув его и крепко ухватив за костлявое запястье. - Почём тебе было знать... - глухо, но твёрдо сорвалось с губ Генриха, - ...почём тебе было знать наперёд, что со мною в сей заварухе ничего непоправимого не случится...?

Фаланд замер. Не то, чтобы он совершенно не ожидал подобной дерзости от своего ученика, но он явно на мгновение задумался над сиим отчаянным действием.

Суровый лик его на миг утратил глумливую лёгкость. - Я говаривал тебе прежде, Генрих, - возвращая беседе свой прежний непререкаемый авторитет, промолвил он и властным движением перехватил длань Фауста. - Я зрю вперёд дале тебя и ведаю грядущее. Вернее же сказать - умею просчитывать нити судьбы с превеликой, математической точностью. Покуда будешь ты шествовать подле меня - на аспида и василиска наступишь; попирать будешь льва и дракона, но лютую смерть к себе не подпустишь.

... Внушив сии грозные слова в самую душу подопечного, Фаланд отпустил его руку.

Он стремительно развернулся, устремляя взор к богатым центральным кварталам старого Берлина, где над крышами уже золотились шпили соборов в лучах рассвета.

- Идём же теперь, - бросил он через плечо. - Время не ждет даже нас, дохтур.