Махаон

I

Кавех сидел за бутылкой вина, когда это произошло впервые.

Мягкий лунный свет просачивался в окна сквозь незадернутые шторы. Обычно их закрывал Аль-Хайтам, но этим тихим вечером он пропадал в стенах академии. Разгребал ли мужчина бумаги? Рылся в библиотеке? Просто прятался от пытливого, оценивающего взгляда соседа?

Кавеху было плевать.

Легкий алкоголь приятным теплом разливался по телу. Мысли текли рекой, сливаясь в одну большую тягучую и неясную. Он добился желаемого эффекта — забыть об усталости, боли, сожалениях всего парой стаканов. А люди ещё говорят, что он пить не умеет. Он как раз-таки умеет, потому и напивался с трех умелых глотков.

Чертеж плыл перед глазами. Карандаш валялся где-то на краю кофейного столика.

«Так спокойно, – думал юноша, расправив широкие плечи на спинке дивана. – И хорошо, что его рядом нет. Никаких лишних нервов».

Но где-то в глубине души его грызла тревога. Она кусалась, обматывая легкие до самых вен и сосудов.

Легкие…

Тишину гостиной разорвал резкий, надрывный кашель. Кавех сразу и не понял, что он принадлежал ему. Все казалось слишком неясным. Слишком далеким. Слишком непонятным.

А потом из его рта выпорхнула бабочка.

Махаон. Хрупкие, как хрусталь, изумрудные крылья, размером почти с пол-ладони. Черные длинные усы. И глаза. Говорят, насекомые не думают. Говорят, у насекомых нет души. Говорят, они не умеют чувствовать. Но глядя в глаза этому большому и черному махаону, Кавех думал:

«Что же омрачило твое бытие, прекрасное создание?»

Бабочка сидела на пальце, едва трепеща крыльями. Бабочка хотела взлететь. Но не могла.

Крылья махаона были в трещинах. Крылья махаона были в крови.

Сначала Кавех не понял, что с ним произошло. Несколько долгих минут он провел в полном, совершенном молчании, играя в гляделки с маленьким существом перед собой. Юноша не сразу осознал, что весь алкоголь, что он так «умело» впихивал в себя последние тридцать минут, выветрился из организма в мгновение ока.

«Что за нафиг?» – пронеслось у него в голове.

Махаон на тонком бледном платье расправил крылья и пару раз взмахнул ими. Взлететь не получилось. Царапины были слишком глубокими, трещины – серьёзными, а крови – слишком много. Ужасно много.

«Откуда она здесь взялась?» – Кавех внимательно изучил насекомое.

Обычная бабочка. Махаон. Крупное тело, изумрудные крылья. И печальный взгляд. Настоящий, человеческий печальный взгляд.

«Я совершенно ничего не понимаю», – юноша встал с дивана и парой ловких шагов преодолел расстояние от него до окна. Раскрыв его нараспашку, Кавех посадил насекомое на внешнюю сторону подоконника.

В горле першило. Глаза почему-то заслезились. Мир на секунду поблек, а в лёгких словно стало в несколько раз меньше положенного кислорода.

«Я заболел? Да нет. Чушь. Минуту назад все было в абсолютном порядке».

Кавех вернулся на диван и открыл вторую бутылку вина. Ему срочно нужно было прогнать трезвость сознания. Не для того он освобождал себе этот вечер. Не для того планировал его за несколько недель, чтобы провести в длительном и печальном разговоре с самим собой. Такого рода «удовольствия» ему хватало и в будние дни.

Когда Аль-Хайтам спустя несколько часов вернулся домой, уставший после длинного рабочего дня, злой на начальство и мечтающий завалиться в кровать и уснуть на пару сотен лет, вид «пьяного в зюзю» Кавеха вызвал в нем смесь отвращения, разочарования и непонятной тревоги.

Пересилив себя и придержав при себе пару саркастичных, почти ядовитых фраз, мужчина принес из спальни Кавеха теплый плед. Накрыл им теплое сонное тело на диване.

– Завтра ты глубоко пожалеешь, что уснул в таком положении, – тяжело вздохнул Аль-Хайтам, свернул чертеж и убрал его в тубус. Собрал карандаши. – Но это будет завтра.

Мужчина прикрыл шторы, переключил оставленное нараспашку окно на зимнее проветривание.

Кровавый махаон все ещё сидел на внешней стороне подоконника.

II

Когда это произошло в следующий раз, к счастью или к сожалению для Кавеха, с ним в комнате сидели Тигнари и Коллеи.

Его друг-биолог усердно заучивал что-то в области биологии. Судя по лежащим перед ним распечаткам, он изучал строение тела ласточек. Младшая сестра юноши разрабатывала левую руку, что недавно пришла в порядок после тяжелого перелома. Превозмогая боль и усталость, девочка усердно выводила итальянский алфавит, стараясь вернуть буквам четкость.

Кавех делил с ними рабочую тишину. Он «играл с калькулятором», перепроверял очередные расчеты, сверял величины, чтобы не пришлось переделывать модель. Целиком. Во второй раз за неделю.

Несколько дней подряд он чувствовал непонятные усталость, першение в горле и привкус меди на языке. Но у него ничего не болело, как часто бывало при болезнях, цвет лица остался здоровым, а таблетки от кашля не помогали. Да и кашля как такового не было.

А потому, он списывал все на фоновую усталость и не спешит обращаться к врачу.

– Почему это так трудно? – почти стонала Коллеи.

– Восстанавливаться после травмы всегда тяжело, – незамедлительно ответил Тигнари, не отрывая глаз от распечаток. – Оно того стоит. Даже если сейчас трудно, со временем станет лучше.

– Ага! – весело подхватил Кавех. – Не унывай, Коллеи. Пару недель и ты будешь как новенькая! – юноша широко улыбнулся.

– Пару недель?! – ужаснулась девочка. – Это долго, я не могу столько времени быть совершенно бесполезной…

– Ты не бесполезна, – резко прорычал Тигнари, отрывая взгляд от распечатки и глядя сестре в глаза. – Не смей даже думать об этом.

– Именно, – в миг стал серьезным Кавех. – Ты помогаешь брату по дому, учишься и активно волонтеришь. Если ты бесполезная, то какой тогда, если в свои двадцать фактически живу, сидя на шее у…

Договорить ему не удалось. Монолог прервал резкий и рваный кашель. Юноша прикрыл рот рукой, и спустя пару минут непрерывного тяжёлого и болезненного кряхтения на ладони оказалась…

Бабочка.

И кровь.

Бабочка-махаон. Большая. Ярко-зеленая. С крыльями, усеянными каплями крови и трещинами, опоясывающими всю длину. И взглядом. Грустным, невероятно грустным взглядом. Она – почти точная копия той, что он нашёл у себя на ладони четыре дня назад.

Холод сковал тело Кавеха, пробрал до самых костей.

Тигнари смотрел на него со смесью отчаяния, страха и непонятного горя.

– Почему ты не сказал, что у тебя батохаки? – голос биолога сломался, когда он наконец нашёл в себе силы выдавить хотя бы пару слов. Его сердце бешено колотилось. Кровью стучало в ушах, а в голове вертелась всего одна-единственная мысль. Его друг умирает. Действительно умирал.

Коллеи и Кавех смотрели на него. В их глазах читалось недоумение.

– Бато… что, прости? – губы и руки Кавеха слегка дрожали после кашля. Слова давались ему с трудом, но он находил в себе силы произнести их.

– Батохаки! – рыкнул Тигнари, а затем повторил по слогам. – Ба-то-ха-ки! Неужели ты не знал?

Кавех отрицательно мотал головой. В его взгляде читалось нечто вроде: «Бро, какую биологическую чушь ты несёшь, переведи, пожалуйста». Но он молчал.

– Тигнари, – прошептала Коллеи, дернув брата за рукав. – О чем ты говоришь?

Тигнари тяжело вздохнул.

– Ты идиот. – процедил он сквозь зубы, глядя другу прямо в глаза. – Ты самый большой идиот из всех, кого я знаю. Неужели заметив, что откашливаешь бабочек, и ты не додумался обратиться ко врачу? Это так трудно? Я не понимаю? Люди от этого умирают. Действительно умирают.

– Я все еще не понимаю, о чем ты, – несмотря на то, что Кавех слышал беспокойство в голосе Тигнари, слова друга ранили его и вызывали беспокойство. – Я правда не понимаю. Какой кашель бабочками? О чем ты?

Теперь наступила очередь биолога удивляться.

– Это произошло впервые? Ты впервые отхаркнул бабочку?

Кавех перевел взгляд на насекомое на своей ладони.

«Это… я ее выкашлял? Что за чушь?» – бабочка на руке блестела. Она была вся в крови и выглядела жалко. – «Тигнари опять надышался химикатами? Такое ведь не бывает, это что-то из разряда фантастики!»

А потом юноша вспомнил о другом насекомом. О точно таком же махаоне, что он обнаружил на своей руке несколько дней назад. О такой же бабочке. Грустной. Окровавленной. Безмерно печальной.

«Да ну нет. Пусть он объясняется».

– Во второй, – тяжело вздохнул Кавех. – Во второй. Но я не то что бы это понимал…

– Конечно, ты не понимал! – наконец остыл Тигнари и ударил себя ладонью по лбу, а затем, совершенно неожиданно, извинился. – Прости, я просто... Об этом мало кто знает. Оно редко встречается…

– Да что же это такое! – со страхом в голосе произнесла Коллеи. Вся эта неопределенность, напряжение в голосе старшего брата пугали подростка.

– Батохаки, – начал Тигнари, транслируя заученные слова из учебника, – это смертельная болезнь.

Коллеи и Кавех вздрогнули.

– Она обычно появляется от неразделенной любви. По крайней мере, носитель заболевания считает любовь неразделенной. Чаще всего он ошибается, но… бывают и не рядовые случаи. При данной болезни, в легких человека образуются гусеницы, а со временем и бабочки. Они пожирают чужие клетки и ткани, высасывают все жизненные соки и энергию. Со временем, легкие больного отказывают, и он задыхается. Иных источников болезни нет. Методов лечения — тоже нет. По крайней мере, с точки зрения медицины.

Тигнари сжал собственные руки, оставляя на коже длинные царапины от ногтей. Под конец монолога он опустил взгляд, но все равно заметил слезы в уголках глаз младшей сестры.

Мир Кавеха начал рушиться.

– Стой, подожди! – начал лихорадочно лепетать он, размахивая руками так, что калькулятор и карандаши разлетелись в разные стороны. – Ты явно что-то путаешь! Да быть такого не может, это же полнейшая чепуха и… Как бы ты сказал… Антинаучно!

Тигнари тяжело вздохнул и начал загибать пальцы. Его руки дрожали.

– Отрицание.

– Я ведь даже никого не люблю! И не влюблён! – при этих словах сердце Кавеха сделало сальто назад а легкие сжались. Бабочки где-то внутри, реальные бабочки, не метафорические, начали возмущенно махать крыльями. – Это абсурд. Тигнари, пожалуйста, будь человеком, прекрати так шутить. Или слезь с препаратов. На чем ты там сидишь? Врача смени. У тебя явно явно галлюцинации. Скажи, что ты врёшь, и я не стану звонить Сайно, жалуясь, что ты опять мешаешь лекарства с абы чем!

– Но! – хотела возразить Коллеи, вступиться за старшего брата, но тот прикрыл ее, показывая знак «молчи».

– Гнев, – Тигнари загнул второй палец.

– Тигнари! Прекрати! Ну даже если это действительно правда, наука же столь сильна! Неужели у медицины нет никакого действенного проверенного средства?

– Торг, – Тигнари отрицательно качал головой, загибая очередной палец.

Кавеха потряхивало. Он положил голову на стол. Его руки дрожали, а к глазам начинали подступать слезы, которые он в упор игнорировал. В голове крутилось: «Тигнари не идиот и не жестокий. Он не стал бы врать в таких вещах». Горло першило. Что-то щекотало легкие. Кавех хотел кашлять, хотел зайтись в приступе и…

А может, оно и к лучшему. В конце концов всем станет проще. Аль-Хайтаму не придется обеспечивать двоих. Не придется терпеть его нытье. Не придется ругаться каждый раз, находя пьяное тело у себя на диване.

И Тигнари. Он больше не будет беспокоиться. Больше не будет бояться. Больше не будет опекать.

Все станет так легко и просто…

– Эй, я думал мы пропустим момент депрессии и сразу перейдем к принятию, – тонкая рука Тигнари легла на плечи друга. Его голос звучал грустно, приглушённо, но он пытался выдавить из себя привычные саркастические нотки. – Да и вообще, мы в библиотеке. Нечего тут сырость разводить, книги попортим.

– Ты как всегда, в своём репертуаре, – выдавил из себя усмешку Кавех. – Прям совсем ничего сделать нельзя?

– С медицинской точки зрения, – Тигнари сжал плечо друга, – нет. Бабочки уже живут в твоих легких. Они… питаются твоей кровью и размножаются? Как-то так. Можно попробовать изъять их и уничтожить. Можно попробовать затравить их ингаляциями или чем-то подобным, но это не решит проблему. Возможно, это продлит тебе жизнь. На месяц или два. В лучшем случае — на три. Но это тебя не спасет.

– У тебя очень оптимистичный взгляд на вещи, – Кавех тяжело вздохнул. Была в тоне Тигнари нотка неопределённости, словно он сомневался в своих словах. Словно что-то упускал или опускал…

Опускал.

– Ты говоришь, с медицинской точки зрения? – юноша смаковал слова, словно пробуя на вкус минутную надежду, зародившуюся совсем случайно. Ему казалось, он ошибается. Он тоже что-то опускал. Что-то очевидное.

Тигнари тем временем медленно кивнул.

– Ага, – его голос дрожал. – С точки зрения медицины все потеряно. Но люди, заразившиеся батохаки, нередко выживают. Это… этот способ «лечения» тебе не понравится. Но он есть.

– Какой? – прошептала Коллеи, напоминая: она тоже здесь. Она тоже в комнате. Ей тоже страшно.

Тигнари бросил на младшую сестру грустный взгляд. Ему не нравилось, что она была вынуждена слышать этот разговор.

– При этом заболевании выживают люди, чья «невзаимная» любовь, оказывается взаимной. Люди, которые находят в себе силы признаться в любви.

– Ты сейчас шутишь? – Кавех подскочил на стуле, почти что сшибая друга. Тигнари едва успел убрать руку от его плеча, чтобы не полететь по инерции куда-нибудь в сторону пола.

– Я говорил, тебе не понравится.

– Кому я по-твоему должен признаваться?

– Аль-Хайтаму?

В библиотеке повисла звенящая тишина.

III

Кавех лежал на своей кровати. Его голова покоилась на подушке, руки были закинуты наверх. Потолок перед глазами то плыл, то вновь принимал явные очертания.

На подушке, рядом со ртом, среди пятен крови, ползали три крупные бабочки. Изумрудные махаоны медленно перебирали тонкими лапками, хлопали крыльями. Жизнь лишила их возможности летать. Жизнь лишила Кавеха возможности пожить.

Юноша вспоминал свое детство, как маленьким он бегал босиком во дворе дома, которого больше нет. Как грубые от работы руки отца подбрасывали его прямо в небо и ловили. Как смеялась мама. Ее улыбка сияла солнечными лучами, а голос звучал, словно тысяча колокольчиков.

Это было лучшее время. Бабочки кружили среди россыпи одуванчиков. Лимонницы, капустницы, адмиралы. Их можно было поймать руками, подержать, стараясь не отпустить, но не сломать хрупкие крылья сильными и ловкими пальцами. Пальцами, что с раннего детства были приучены к письму, рисункам и чертежам.

Теперь бабочки были в его легких. Теперь они питались не сладким нектаром цветов. Они питались кровью. Его кровью.

Теперь бабочки были не прекрасными маленькими ангелами — теперь они убивали.

«Если хочешь жить, ты должен ему признаться», – мантрой звучал в голове голос Тигнари.

Прошло восемь дней с момента их разговора. Прошло восемь дней, с тех пор, как Кавех узнал, что умирает страшной, мучительной и болезненной смертью.

Ему всегда очень везло по жизни. Так чего же он тогда удивлялся?

«С чего он вообще взял, что я влюблен в Аль-Хайтама?» – про себя ругался Кавех. И тем не менее, он понимал – это глупо.

Он действительно любил Аль-Хайтама и только слепой бы этого не заметил. И Тигнари уж точно не был слепым.

Кавех искренне не понимал, когда в нем зародились эти чувства. Когда его привязанность и благодарность за кров и пищу, за помощь и неумелую, неловкую поддержку переросли в нечто большее, почти сакральное, величественное и глубокое?

Да и имело ли это какой-либо смысл? Значили ли что-то его чувства? Стоили ли они чего-то?

Легкие юноши в очередной раз сжались. Кавех как можно плотнее прикрыл рот рукой, сдерживая рвущийся кашель, приглушая хрипы. По ладони стекала кровь. На пальцах и языке ощущались лапки. Тонкие, крошечные, невероятно красивые и…

Эти лапки рвали кожу его лёгких.

Эти лапки оставляли царапины на его трахеях.

Если поначалу батохаки казалось Кавеху чем-то красивым и возвышенным, то теперь, когда он второй день подряд мучается от сильнейшей ломоты в теле и боли в легких… Теперь эта болезнь казалась ему демоническими пытками, порождением Ада или Тартара. И уж точно не чем-то красивым и романтичным.

Очередной приступ кашля заставил юношу сесть и скрючиться в три погибели.

«С каждым разом крови на пальцах все больше и больше. И бабочек. Тоже», – улыбка, усталая, с нотками истерики появилась на лице.

Раздался стук в дверь.

– Кавех, ты там вообще живой? – голос Аль-Хайтама звучал грубо, но обеспокоенно.

– Ага, я просто приболел, не бери в голову, – ответил Кавех. Его голос трещал по швам, почти рассыпался. Он предпочел не уточнять, что живым планирует оставаться не так уж долго.

– Тебе что-нибудь нужно?

– Нет, спасибо, у меня всё есть.

– Хорошо, – за дверью слышится звук удаляющихся шагов.

Кавех в очередной раз кашляет.

«Интересно, он будет носить цветы мне на могилу?» – пронеслось у него в голове.

IV

Кавех увядал. Медленно, но верно.

Аль-Хайтам видел это в том, как его друг и сосед горбился при ходьбе, как его кожа с каждым днем становилась все бледнее и бледнее, как его взгляд тускнел, а голос становился тише. Улыбка почти не касалась его лица, только дежурная – вялая и совершенно вымученная. Движения — механические. Редкие касания – совершенно ледяные.

Аль-Хайтам видел, как человек, которого он любил всем сердцем, умирал и ничего не мог с этим сделать.

Тревога сосала что-то под ложечкой, больно кусала и мешала думать, полноценно функционировать. Он тратил часы не на работу, не на анализ и перевод научных текстов — он убивал время считая, насколько меньше стал есть Кавех, как сильно он похудел, на сколько тонов стала бледнее его кожа.

Недели превращались в месяцы.

Все начиналось с кашля. Легкого и непонятного. Затем Аль-Хайтам начинал замечать капли крови по всей квартире, в которой они жили. Они повсюду: на раковине после умываний Кавеха, на его постельном белье, на мебели и даже на плотных темно-синих шторках, которые юноша так ненавидел. Глядя на алые скопления, Аль-Хайтам хмурился, но молчал.

Стоило только ему задать вопрос, попытаться узнать, что происходило, он слышал лишь дежурное: «Я в порядке. Приболел. Скоро пройдёт».

Кавех врал и не краснел.

Лучше ему явно не становилось.

Он кашлял каждый день. Много. Часто. Иногда с перерывами в несколько часов. Иногда – в несколько секунд.

Аль-Хайтам не пытался выведать информацию. Он знал – Кавех упертый, как баран, если он не хотел чего-то говорить — из него информацию и клещами не вытащить. А потому он просто наблюдал.

К концу первого месяца кашель раздавался из соседней комнаты каждый час. Кашель вообще почти никогда не утихал. Даже ночью.

Вся квартира была усеяна кровью. Иногда Аль-Хайтаму казалось, что она ему мерещилась. Иногда ему хотелось, чтобы это были просто галлюцинации. Иногда он мечтал об этом.

«Не может же это быть туберкулез.» – Его сердце сжималось, пока он оттирал пятна крови от мебели. По квартире разносился кашель. Музыка в наушниках не помогала перекрыть этот ужасный, душераздирающий звук.

V

Все решилось удивительно легко и просто, как это часто бывало в этой жизни.

Аль-Хайтам стоял у плиты на кухне и усердно пытался приготовить хоть что-то, что Кавех смог бы проглотить в ближайшем будущем. Его выбор пал на куриный бульон: простой и незамысловатый. Обычно таким откармливали больных.

Вода с курицей едва ли успела закипеть, как из комнаты Кавеха доносся грохот. Судя по звукам, падал как минимум шкаф.

Позабыв и про плиту, и про еду, Аль-Хайтам сорвался с места. За рекордно короткое время он преодолел расстояние от кухни до комнаты Кавеха. Не думая о последствиях, парень без стука вломился в комнату соседа. То, что он увидел, повергло его в шок.

Вся комната Кавеха была усеяна тремя вещами.

Кровь.

Пыль.

Бабочки.

Целое море махаонов ползало по шторам, кровати, полу и… Кавеху.

Юноша сидел на полу у книжного шкафа. Его взгляд затуманен и устремлён куда-то в пол. Изо рта вытекала тонкая струйка алой жидкости. Багровые капли крови виднелись на белом пижамном костюме, на светлых волосах. Кровь застывала в радужке глаз.

Его грудь едва вздымалась. Он хрипел. Сильно хрипел.

Очередная бабочка выползла прямо у него изо рта.

«Батохаки,» – пронеслось в голове у Аль-Хайтама. Его руки дрожали.

Парень медленно, словно боясь спугнуть, подошёл к Кавеху. Аккуратно коснулся его щеки кончиками пальцев – мозолистых от частого письма. Только после этого юноша наконец обратил на него внимание.

– А? Это ты? – Кавех явно дезориентирован. Он практически не понимал, что происходило вокруг него. – Прости, – кашлянул он, – за беспорядок. Прости, пожалуйста.

– Эй, почему ты не сказал, что так болен? Кто этот человек? Мы можем что-то сделать? – Аль-Хайтам звучал взволнованно, тревожно. Его речь рваная и лихорадочная, обычно не свойственная ему.

– А смысл? – кряхтя шептал Кавех. – Ничего не поделать. Ничего не исправить.

– Это не только тебе решать, – раздалось рычание ему в ответ.

Напряженная тишина повисла в пространстве. Воздух можно было резать ножницами из-за скопившегося в нем напряжения. Спустя пару минут Кавех, словно цепляясь за последнюю соломинку, за эфемерный шанс выжить, выдохнул:

– Ты.

Дышать стало легче.

Аль-Хайтам впал в оцепенение. Что-то в его мире, в его голове рухнуло. Что-то окончательно сошло с ума.

– Дурак, – прошептал он, прижимая Кавеха к груди. Страх, напряжение и боль отступали. – Дурак. Неужели я сделал недостаточно, чтобы показать, как сильно ты мне дорог? Неужели я…

Кавех грустно смеялся. И тем не менее, на губах его играла улыбка: тёплая и впервые за месяц искренняя.

Кровь на губах высохла.

Бабочек в лёгких больше не было.