Магия в Античности

Главная проблема любого исследователя греческой магии заключается в том, что греческий термин mageia, к которому восходит «магия», появляется только в поздней половине V века до н. э., в то время как свидетельства о практиках и субстанциях, считавшихся магическими, как и об индивидах, считавшихся магами, существуют задолго до рождения термина.

Термин mageia, означающий, с одной стороны, «деятельность magos», а с другой — «магию» в более широком смысле, впервые появляется в V веке до н. э. Mageia на удивление лишена какого-либо отличительного значения сама по себе. То, что мы можем сказать о mageia, зависит от магических действий, обозначаемых этим термином: жертвоприношение, очищение, заклинание и прочих.

Самый ранний известный пример mageia можно найти во второй половине V века в «Похвале Елене» Горгия (ок. 485–380 до н. э.). Говорили, что Горгий был учеником Эмпедокла и свидетелем его магических подвигов (goēteia). Речь, по мнению Горгия, уговаривает душу. Наполненные божественным, слова могут обмануть и заставить душу делать то, что она иначе не сделала бы без привлечения магии. Затем он говорит, что были изобретены два типа магии, mageia и goēteia, оба из которых являются заблуждениями и обманами души.

Маг (magoi) — термин, чья родословная идёт от древнего персидского слова для обозначения жреца magu- и этимологически близко к авестийскому moγu-, которое, похоже, обозначало «(члена) племени». Использование этого термина в V веке до н. э. регулярно означает шарлатанство и обман, обычно для личной выгоды.

Другой общеупотребительный греческий термин для обозначения «мага», goēs. Филологическая история goēs возводит этот термин к специалисту по одному из видов оплакивания умерших, которого называли goös. Термин goēs, какова бы ни была его первоначальная связь с вызовом мёртвых, является единственным термином, который вплоть до римского имперского периода продолжал обозначать шарлатанство, даже если это подразумеваемая магия.

И magos, и goēs, кроме того, являются примерно взаимозаменяемыми ругательными терминами в греческой риторике, приближаясь к чему-то вроде «негодяй». К примеру, эти люди без должного основания посвящали других в мистерии.

Магия трав

Термин pharmakon (множественное число pharmaka), на который ссылается Горгий, был заведомо двусмысленным в греческом языке, потому что диапазон его значений охватывал полезное «лекарство», вредный «яд», а также магическое «снадобье» или «зелье», все из которых были основанными на растениях отварами, иногда с активными психотропными веществами. В Одиссее есть эпизод, когда героя спасает Гермес, предупреждая его о планах коварной Цирцеи подмешать ему в напиток pharmaka и снабжая его противоядием, названным mōly (ботаники, исходя из описания, идентифицируют его как чеснок). С современной Гомеру точки зрения и то, и другое — магия. Pharmaka (яды / лекарства) являются одной из отличительных черт афинской магической практики V в. до н. э.

Каждый грек в V веке до н. э. понимал, что pharmaka снадобья могут быть использованы как лекарями, практикующими медицину, так и магами, использующими их в магических целях. Многие почтенные ведуньи древности прославились исключительно за счет того, что хорошо разбирались в лечебных свойствах ягод, листьев и кореньев. В основном снадобья применялись для приготовления лекарств, приворотных зелий, ядов, а также магических средств для приманивания и отпугивания.

Пара общих замечаний

Магия в греческом мире возможна, потому что физические причины не исключают интенциональные. Иначе говоря, если произошедший с человеком несчастный случай можно исчерпывающе объяснить рациональным и объективным образом, отсутствие магического влияния это не доказывает. В Греции система причинно-следственных связей была настолько гибка, что событие могло быть определено факторами и человеческими, и божественными; и видимыми, и невидимыми; и настоящими, и прошлыми; и ближайшими, и отдаленными, как в пространственном, так и во временном смысле.

В мире без развитого понимания физических процессов многие тривиальные для нас события могли восприниматься как магия. Примером может служить дошедший до нас «кузнечный заговор», помогавший закалять клинки. Дело в том, что если клинок в процессе обжига не додержать, он получит меньше углерода, чем необходимо, и будет мягким и гибким, а если передержать — ломким. Таким образом, произнесение заговора (даже про себя) было способом отмерить время, хотя так об этом никто не думал.

«Связывающая» магия

Распространенный тип магии в V веке до н. э. и позже включает в себя метафору связывания или удержания кого-то как способ помешать их амбициям, действиям или даже их способности восприятия. Прекрасным примером могут служить чары и заговоры, используемые для любовных приворотов и проклятий. Разница между ними — только в намерении чародея. Цель любовной ворожбы заключается в том, чтобы заставить жертву страдать от неутоленного желания. Цель проклятия — заставить просто страдать. Фигурки для обряда зачастую делали из воска, чтобы те «растаяли от любви» в пламени Эроса.

Некоторые ученые называют такие любовные заклятия агонистическими и противопоставляют их более мирным чарам-филиям. Словом philia греки называли нежную сердечную привязанность. Агонистическими чарами обыкновенно призывали на помощь некую потустороннюю сущность (Гекату, Гермеса или одного из сонма демонов), чтобы она проникла в душу «жертве». Чары-филии применялись непосредственно к объекту влечения, поэтому в случае ошибки или осечки последствия могли быть катастрофическими. Эликсиры любви могли быть куда опаснее, чем агонистические заклинания. Как можно догадаться, первые чаще готовили женщины, вторыми обычно пользовались мужчины. Но даже в суровой древности считалось, что в агонистических обрядах много принуждения и мало уважения к объекту колдовства.

Магическую формулу полагалось выводить на свинцовой табличке, потому что свинец не ржавеет (а потому надолго сохранит силу заклинания) и обходится в разы дешевле золота. Готовую табличку нужно было согнуть пополам и пробить гвоздем. Подобные артефакты с воззваниями к демонам находили на территории всех эллинских государств и Римской империи. Наиболее часто они обнаруживаются в могилах безвременно умерших, а также в колодцах, подземных святилищах и порталах в Царство теней.

В «подчиняющих» обрядах нередко использовали kolossi — фигурки, подобные куклам вуду (они тоже действуют по принципу симпатической магии). Все, что с ней делали, волшебным образом происходило и с жертвой, которую она изображала. Лучше всего работали фигурки из бронзы или свинца, хотя нередко их изготавливали из воска и соломы. Внутрь клали прядку волос жертвы, срезанный ноготь или лоскут её одежды — словом, нечто, помогающее навести чары на цель. Разумеется, на фигурке следовало нацарапать имя проклинаемого.

Защита от магии

В Древнем мире существовала целая индустрия, предлагавшая амулеты и обереги, способные отразить злые чары. Профилактика «магического загрязнения» считалась обыкновенным домашним делом. 

Обряды изгнания злых духов в целом назывались лемуриями. Во время лемурий «добрым» домашним духам подносили дары, прося защитить жилище и его обитателей, а неприкаянные тени усопших изгоняли.

Неупокоенные духи искали приюта не только в жилищах. Иногда они вселялись в людей. Этих духов причисляли к злокозненным некродемонам и изгоняли, используя все доступные средства. 

Явление, называемое дурным глазом, нередко упоминалось в античных дискуссиях о колдовстве и суевериях. Для защиты от него, к примеру, использовали искусственный фаллос. Зачарованный так, чтобы представляться (злокозненной силе дурного глаза) более реалистичным, чем настоящий, он служил магическим громоотводом, привлекал к себе недобрые взгляды и поглощал их основной заряд.

Некромантия

Древние греки и римляне предпочитали доверять серьёзную ворожбу профессионалам — с потусторонними силами следовало быть очень осторожным. Духи и божества, вызываемые для проклятия, могли навлечь страшные муки, безумие и лютую смерть. Примером такой серьёзной и опасной ворожбы является, конечно, некромантия.

С точки зрения древнего грека или римлянина, состояние смерти — естественное для человека. Говорить с духами умерших стоит хотя бы потому, что они существуют вне времени; будущее они видят столь же ясно, как и прошлое, а значит, любой покойник — ценный «контакт» для того, кто желает узнать свою земную судьбу. Однако после того как дух родится в новом теле, некромант уже не сможет до него достучаться.

Поэтому для обряда годилось не всякое место. Лучше всего подходило то, где завеса, отделявшая мир живых от царства мертвых, была особенно тонка — кладбища, поля недавних сражений и подобные. Немаловажную роль играла кровь. Считалось, что кровь дарует жизнь. Поэтому, напитавшись ею, мертвецы на время оживали. Известна сцена из Одиссеи, где герой вызывает для совета умершего Тиресия: роет мечом яму, наполняет её мёдом, вином и кровью барана и отгоняет остальных духов, пока Тиресий не даст ответа.

Самым рискованным и сложным способом общения с мёртвыми был катабасис — сошествие в царство Аида и общение на их территории. Для этого живому человеку требовался спутник из числа теней, который бы помог ему вернуться. Но была ещё одна сложность: вход в Подземное Царство можно просто не увидеть, так как он может быть сокрыт от глаз простого смертного.

Специалисты в магии

Среди греческих магических персонажей встречаются: маги (magoi), экзорцисты (так я осмелился перевести английское purifiers; kathartai), нищенствующие жрецы (agurtai), провидцы (manteis) и откровенные шарлатаны (alazones). Всех их можно охарактеризовать как религиозных предпринимателей, предлагающих свои услуги как богатым, так и бедным, стремившимся решить проблемы, не решаемые с помощью традиционных храмовых культов и врачей.

Нищенствующие жрецы (agurtai) составляют интересную категорию нищих бродяг, часто выходцев из Малой Азии, которые иногда заявляли о своих пророческих способностях.

Провидцы, или manteis — ещё одна разнородная группа. В классический период manteis, прикрепленные к храмам и армиям, составляли профессиональный класс провидцев. Военные провидцы были известны своей способностью интерпретировать внутренности принесенных в жертву животных, особенно волов, овец и коз, с целью объявить, одобряют ли боги курс военных действий или нет. Экспертиза в жертвоприношениях — главное, что их определяло.

Профессиональный класс провидцев иногда бывает трудно отличить от странствующих manteis, кочующих из города в город и предлагающих свои услуги. Из источников трудно сделать вывод, была ли такая карьера типичной, но баланс исторических и литературных свидетельств говорит о том, что странствующие manteis были изобретательны, беспринципны и полагались на доверчивых. Несмотря на то, что некоторые из источников (например, Аристофан) стереотипизируют и высмеивают странствующих manteis, они тем не менее, по-видимому, были востребованы и сделали себя незаменимыми даже для благополучных слоев общества. Вопреки тому впечатлению, которое создают источники об их незаконности, почти наверняка эти manteis имели хоть какое-то образование и умели читать.

Экзорцисты, или kathartai, как и manteis, также составляли группу, которую можно разделить на тех, кто имел профессиональный статус, и тех, кто из ниоткуда появлялся в разгар кризиса, чтобы предложить свои услуги. Некоторые из наиболее достойных kathartai были довольно известны, и мы знаем множество историй, как действительно произошедших, так и мифологических, избавления ими людей от болезней и безумия, очищения ими целых городов после кощунственных действий. Границы между «провидцами» и «экзорцистами» расплывчаты.

Критика магии

Критика магии появляется уже на рубеже V-IV веков до н. э. в текстах Платона и врачей-последователей Гиппократа. Самое поразительное, что возможность магии в этой критике никогда прямо не опровергается. Она обращается к моральным или логическим противоречиям в утверждениях и действиях практикующего, а также к некоторому необоснованному контролю над богами.

К примеру, автор трактата «О священной болезни», как добропорядочный досократик, рассматривает луну, солнце, погоду и море как черты природного мира, которые все причастны божеству, если сами не являются божествами. Когда специалисты по магии заявляют о своем контроле над этими элементами, они подразумевают, что смертные каким-то образом могут управлять божественным.

Платон же предлагает почти полноценную теорию магии. Он делит её на две категории. Первая включает в себя вред, причиняемый напитками, пищей или мазями, и обязана своей эффективностью «вреду материи посредством материи согласно природе». Вторая (goēteia) основана на тревогах и страхах, вызываемых у её жертв, и действует преимущественно на психологической основе. Причины эффективности магии этого типа Платон полностью связывает с отдельным практикующим и его способностью убедить себя и других в том, что его действия приводят к реальным результатам.

Термин phthonos, часто ассоциирующийся в греческой литературе с магией, привёл как минимум одного исследователя к мнению, что зависть является главной мотивацией мага. Признание того, что зависть, злой умысел или недоброжелательность (обозначаемые термином phthonos) играют важную роль в обвинениях в магии, даёт нам ещё раз понять, что магия помещена в интенциональный контекст, определяемый общественными отношениями. Причины магических действий были в первую очередь социальными, как уже понял Платон. Магия выражает социальное напряжение другими средствами, и хотя она включает в себя физические причины, смысл магии в основном придается сетью социальных отношений.

Источники

1. Derek Collins — Magic in the Ancient Greek World, 2008
2. Филипп Матышак — Древняя магия. От драконов и оборотней до зелий и защиты от тёмных сил, 2020