”МЫ” ИЛИ “1984” ?

Признаюсь в страшном извращении: в первый раз я читал “1984” Джорджа Оруэлла по-русски, а “Мы” Евгения Замятина- по-английски. На то были причины, но вынужден признать- это было не так уж и неправильно. “Плюс плюс хорошо”, как сказал бы русский Оруэлл. Makes sense- ответил бы Замятин. 

Евгений Замятин был инженером, джентльменом и эстетом. Кто читал что-нибудь кроме “Мы” (например, “Рассказ о Самом Главном” или “Пещера”), тот поймет, о чем я. 

«Мир: куст сирени — вечный, огромный, необъятный. В этом мире я: желто-розовый червь Rhopalocera с рогом на хвосте. Сегодня мне умереть в куколку, тело изорвано болью, выгнуто мостом — тугим, вздрагивающим. И если бы я умел кричать — если бы я умел! — все услыхали бы. Я — нем.

Еще мир: зеркало реки, прозрачный — из железа и синего неба — мост, туго выгнувший спину; выстрелы, облака. По ту сторону моста — орловские, советские мужики в глиняных рубахах; по эту сторону — неприятель: пестрые келбуйские мужики. И это я — орловский и келбуйский, я — стреляю в себя, задыхаясь, мчусь через мост, с моста падаю вниз — руки крыльями — кричу...»

Эта почти барочная избыточность текста, тщательно зарифмованные визуальные образы (изогнутый дугой червь— дуга моста), нервная разметка его огромным количеством тире— все это не очень похоже на прозрачную простоту стиля, которую Замятин выбрал для «Мы». Оно и понятно. Инженер использует материал и технологию, соответствующую изготовляемому продукту.

Своим умением писать красиво и сложно Замятин пожертвовал, чтобы дать тексту свет и пространство. Его герои живут в домах со стеклянными стенами, цеха, где строится «Интеграл», тоже светлы. Даже страшное испытание («удаление фантазии»), которым заканчивается путь героя, видится не как темная жестокость, но как вспышка света, его окончательно ослепившая (вспомним, для сравнения, Оруэлла с его крысами).

В этом ключевая разница между книгами Замятина и Оруэлла. Тоталитарное будущее Замятина красиво. В нем нет места темной непонятности, которой загроможден «древний дом», куда, как на темную сторону луны, постоянно сбегает главный герой. 

Замятина постоянно называют пророком, его текст— предсказанием того, куда повернет мир в XX веке. Давайте честно— все описанное им прямо декларировалось в программных текстах левых интеллектуалов тех лет. Хотите пророчеств— читайте «Бесов» Достоевского. Куда больше «Мы» важен как эстетический манифест, предчувствие архитектурных концепций Ван дер Роэ, домов из стекла и стали, и даже самого финального, чистого его воплощения: инстаграма и шоу «за стеклом». 

I–330, femme fatale из «Мы», по сексуальности на раз убирает Джулию Оруэлла. Убирает именно потому, что она, острая, футуристическая, хищная— эстетически продолжает этот новый, блестящий мир «Интеграла» ( в то время как О-90, округлая подруга главного героя, формально будучи носителем новой идеологии, на деле- пережиток прежних времен, выражение отжившего «уюта»). Все ее мундштуки, старинные платья и игра на рояле— только приправа к стальному, фемдомному каркасу. 

“She moved nearer, leaned her shoulder against me — and we were one, and something flowed from her into me, and I knew: this is how it must be. And what joy to submit to this 'must'. A piece of iron must feel such joy as it submits to the precise, inevitable law that draws it to a magnet. Or a stone, thrown up, hesitating a moment, then plunging headlong back to earth. Or a man, after the final agony, taking a last deep breath — and dying.”

Возвращаясь к тому, с чего начали: этот мир вполне органично выражается самым конструктивистским языком Запада, английским.

Мир Оруэлла— мир темных, достоевских страстей. Там нет воздуха, и слова лезут друг на друга, как жуки в темной коробке. Даже самые высшие чины в нем не идут к свету, но копошатся во тьме, просто чуть выше этажом, чем другие. И никто, даже умница О’Брайен, не может объяснить, зачем все это. У Замятина был свет с капельками тьмы внутри, роман Оруэлла писан одной краской.

Джулия— не обещание нового мира, не чистый секс, которому герой Замятина мечтает подчиниться и сгореть. Она- школьная училка, позволяющая себе запретные развлечения в закрытом гимнастическом зале. От нее не веет инфернальным холодом, а только злостью пополам с усталостью. 

Этот мир идеально ложится на русский именно потому, что русский язык уже однажды преломил опыт левого тоталитарного государства со всеми вытекающими: бесконечными аббревиатурами, попытками рационализации двоемыслия, темными коридорами, той самой злостью, замешанной на усталости, уродливыми пиханиями вместо секса и кофе «Победа». 1984— царство клаустрофобии. 

Если еще раз поставить рядом оба романа, то выйдет, что «МЫ» — это «как должно было быть», а «1984»— «как получилось».

Впрочем, глядя на то, как развиваются события что в Англии, что в Европе— не удивлюсь, если и английский дождется наконец своего «Ангсоца». А мы наконец построим «Интеграл», и займемся сексом с I-330 — в светлой, счастливой невесомости.