МОЙ ЧЕРНОБЫЛЬ (продолжение)

В конце апреля 2021 года я посетил Военно-медицинский музей в Петербурге. В конце экспозиции был зал, рассказывающий о войнах и катастрофах, имевших место в современное время. Один из стендов был посвящен Чернобыльской аварии. И на самом видном месте там стоял прибор … сами догадываетесь какой. Всколыхнулись воспоминания. Итак, обратно в 1986-й!

Настроив масштаб измерения, мне, наконец, удалось зафиксировать уровень радиации. Но как его интерпретировать, где взять норму? Исследования лучевой болезни в стране проводились в закрытом режиме. Потребности в измерении радиационного фона и сравнения с нормой не было. Я начал поиски. По телефону мне удалось выудить кое-какие цифры нормативов у начальника полкового медпункта. Но эти показатели были в бэрах. Шкала же моего военного прибора давала результат в рентгенах. Наконец, я полез в Справочник практического врача и, о чудо, нашел цифры и там. Но те показатели были в радах! Кто ж это напридумывал массу единиц измерения излучения? Теперь меряют еще какими-то зивертами и кюри))

Итак, я начал писать формулы для пересчета. В основном, из головы. Сейчас, при наличии интернета, проблема бы решилась за пять минут. Но тогда, находясь в лесу, я мог только с сожалением вспоминать домашний книжный шкаф со стоящим на полке справочником по элементарной физике. Не помню подробностей, но у меня получилось! В результате расчетов стало понятно, что уровень радиации заметно повышен, однако не смертелен и позволяет людям находиться в среде при условии соблюдения ряда профилактических мер. Измеряя зараженность, я заметил, что чем ближе предмет к земле, тем она выше. Даже на обмундировании солдата минимальный фон отмечался на головном уборе, а максимальный – на пыльных сапогах. Перед входом в казарму лежал коврик, на котором отряхивали обувь. Когда я поднес щуп к нему, прибор прямо засвистел. Таким образом, мы стали стараться мыть обувь перед входом в помещение чтобы не заносить туда зараженную пыль и не дышать ею. Впрочем, большинство солдат не понимали опасности и игнорировали меры предосторожности.

Позже, анализируя зараженность соседних районов Гомельской области, я догадался, почему хотя мы находились ближе других к эпицентру взрыва (всего в 170 км), но наш район пострадал меньше (о зараженности не сообщалось, но я мог только косвенно судить о поражении, зная о том, из каких районов эвакуировали людей). В те дни у нас стояла сухая погода, ни дождинки. Выброшенное из реактора облако радиоактивной пыли перелетело нас (конечно, слегка посыпав изотопами) и выпало с осадками на другие районы, зацепив даже Брянскую область. Этим можно объяснить факт, что зоны поражения на местности располагались пятнами.

В последующие недели события каждого дня стали напоминать сводки военных действий. До нас доносились лишь отголоски происходящего. Но это было необычно и страшно. В Гомеле мобилизовали всех водителей. Всех до одного – из таксопарков, их автобусных парков, из совхозов. Дали подписать согласие на работу по эвакуации жителей из зоны отчуждения. Кто отказывался, тут же увольняли с работы. Согласившимся выдавали грузовик, платили двойной оклад и ежедневно выдавали по бутылке водки (я не встречал документальных подтверждений защитных свойств алкоголя в отношении радиации, но этот факт в то время считался достоверным и даже не дискутировался, к удовольствию обеих сторон). Полученные грузовики своими силами «дорабатывали» - борта наращивали вверх, набивая на них деревянные доски. Чтобы за один рейс перевозить больше груза. И возили, возили, возили – людей и то немногое, что они смогли забрать из брошенных домов. Домашних животных и скотину забирать не разрешали. Это подробно описано у многих авторов. В частности, у Светланы Алексиевич в «Чернобыльской молитве».

Через несколько дней в нашем районе появились эвакуированные. Это были не те, кого везли из украинской зоны отчуждения, а жители соседних районов, где уровень заражения оказался выше нашего. Привозили их не навсегда (вероятно, на время проведения работ по дезактивации почвы). Благо, было тепло, лето на носу.

Людей размещали в пионерских лагерях и санаториях. Запомнилось, что школьников почему-то эвакуировали не с семьями, а с их школьными классами! Приходя на деревенскую почту за письмами, я нередко заставал картину, когда по единственному имеющемуся на почте телефону школьные учителя пытались куда-то дозвониться и истерически кричали в трубку, что не могут связаться с администрацией своей школы, с родителями детей и т.д. Было ощущение, что перенесся в военное время с известными по фильмам трагическими сценами.

Деревенские жители пребывали в растерянном и подавленном состоянии. Нет, они мало понимали про радиацию. У них была другая беда. Дело в том, что коровы питаются травой, на которой как раз оседала радиоактивная пыль. И проглоченные животными изотопы концентрировались в молоке, которое после этого категорически не разрешалось использовать в пищу или на переработку. И хозяев заставляли доить коров прямо на землю! Нам с вами, живущим в городских условиях, полностью никогда не понять, что испытывали люди, выросшие рядом с этими коровами. Для большинства это был психологический удар, стрессовая ситуация, которую многие до конца не могли осознать и принять. Я до сих пор помню растерянные глаза белорусских крестьянок. Меня посылали обходить окрестные деревни с моим прибором и измерять излучение, идущее от людей. Не знаю, зачем. Может быть, чтобы показать, что кто-то о них заботится, что-то контролирует? Помню, что во многих случаях стрелка прибора дергалась вправо, когда я, обследуя человека, проводил датчиком в области щитовидной железы.

В те дни разрушенный реактор пытались забрасывать мешками с песком с вертолетов. Чтобы попасть в жерло, летчикам приходилось спускаться достаточно низко. Сильнейший поток гамма-излучения проникал сквозь обшивку вертолета и буквально раскалял сидения под пилотами. Те, хоть и не сразу, сообразили подкладывать под зад большие чугунные сковородки.

В первые дни после аварии Министерство обороны перебросило в Чернобыль подразделения химических войск. На первый взгляд, это было логично. Но только на первый. Дело в том, что любые войска состояли в большей степени из солдат-срочников, то есть из молодых ребят 18-20 лет. А радиация особенно губительно действует именно на молодой организм. Особенно на гемопоэтические клетки. Более того, у руководства не было ни опыта борьбы с радиоактивным заражением, ни понимания проблемы и путей ее решения. Рассказывали, что некоторым солдатам предлагали – подбеги и скинь лопатой с крыши вон тот кусок графита. И после этого можешь демобилизовываться досрочно и ехать домой. Многие соглашались и получали сверхвысокую дозу радиации, погибая от лучевой болезни уже через несколько месяцев. Не знаю, кто дал разумный совет руководству, но течение первых недель молодых солдат заменили «партизанами» - мобилизованным приписным составом, мужчинами 30-40 лет. Лучше поздно.

(Окончание следует)