МИСИРОВ АЛИ ЧЕФЕЕВИЧ (1918 г.р.)

В октябре 1942 года я вернулся домой в село Сауту. Прибыл на три месяца из эвакогоспиталя Ростова, где находился после осколочного ранения и тяжелой контузии, полученных мной на Донбассе.

В октябре-ноябре через Сауту постоянно проходили войска, отступавшие на Орджоникидзе через Ташлы-Талу; дезертиров – и не только своих – хватало, но конфликтов с частями регулярной армии не было, страдали только разрозненные группы солдат – едва ли не таких же дезертиров. Да и их не трогали, отбирали оружие и отпускали.

Фронт был уже близко, руководство района разбежалось, говорили, что ушли в Ташлы-Талу, и единственной властью было командование какой-то части, численностью около батальона, стоявшей в больнице рядом с селом Мухол. С этого отряда все и началось. Начали исчезать люди. Вскоре стало известно, что их задерживают бойцы отряда, уводят в больницу и больше о них – ни слуху ни духу.

Как раз в этот момент на окраине Сауту отходящими войсками была оставлена пушка – большая зенитка – вместе с расчетом. Она застряла на подъеме дороги, а помогать расчету, видимо, не стали – отступали в спешке, и порядка никакого не было. Про пушку, естественно, узнали те, которые считались бандитами и скрывались от властей. Они пошли в Сауту и уговорили расчет пушки обстрелять больницу. Пушку откатили на руках до Куннюм, и, кажется, из развалин Абай-Кала она обстреливала больницу, вплоть до ухода ее гарнизона в Ташлы-Талу. Было это приблизительно 25 ноября. Сразу после ухода солдат жители сел обыскали здание больницы и в подвале нашли 7-8 трупов тех сельчан, что пропали раньше.

На третий день после ухода военной части из больницы, появился отряд Накина. Села ущелья волновались. Я тоже не знал, что делать, ведь я работал ответственным секретарем райисполкома и, естественно, не собирался дожидаться прихода немцев.

В то же время ни малейшего намека или указания по сворачиванию работы органов власти не поступало. Ночью 27 ноября я со своим годовалым сыном ночевал у тестя. Утром вместе с несколькими товарищами мы собирались уходить в Ташлы-Талу. 

Приблизительно в 2 часа ночи началась стрельба. Шум, крики, автоматные очереди, взрывы; понять, что происходит, я не мог, а по дому уже стреляют. Все, кто был в доме, разбежались кто куда, я же, как был в нижнем белье, так и спрыгнул в картофельную яму. Через некоторое время я выглянул.

Солдаты сгоняли людей и расстреливали группами по 5-10 человек. Всех. Женщины, дети – без разницы. Мисирова Алибека, а он полный калека был, пристрелили, не задумываясь. Убегающим детям стреляли в спину...

Главное, поначалу я подумал, что нагрянули немцы, но теперь уже четко слышал русскую речь. Говорили чисто.

Сколько все это продолжалось – не помню. На фронте я никогда сознания не терял, а тут упал в обморок и сколько так пролежал – бог его знает. А может, это и не обморок был, просто не соображал как следует.

Через какое-то время, может 3 дня, может 5, я выбрался из ямы. И наткнулся на солдата – молодой парень, вроде киргиз. Он увидел меня, повернулся и убегает. Я идти не мог, только ползал – ведь было уже холодно, шел снег, а я был практически раздет. Не знаю, что подумал этот солдат, увидев меня, но выглядел я, должно быть, страшно.

Я позвал его, сказал, чтоб вел меня к командиру. Когда добрались до штаба, я рассказал все о себе, но, видимо, меня это не спасло бы. На мое счастье в штабе Накина находился врач райбольницы, фамилия его, если не ошибаюсь, была Рубье. Он хорошо знал меня, знал, что я фронтовик, что я работаю в райисполкоме. Меня уложили, врач растер меня гусиным жиром... Потом у меня поднялся жар, и остальное помню плохо.

В одну из ночей разведка донесла, что со стороны Зылги подходят немцы, и этой же ночью отряд Накина снялся и ушел в Ташлы-Талу. Сам я остался в доме.

Все мои погибли – жена, сын, сестра с двумя детьми, но я не хоронил их – лежал больной, не в силах встать. Говорили, что целые тела попадались редко, в основном – обгоревшие останки, которые хоронили в мешках, наволочках, просто завернув в ткань...