МЕНКВ МОРОЗ: часть 2

Танюшка даже не стала разуваться — прямо как была, в куртке и сапогах, прошла в избу, покосившись на всё так же дрыхнувшего на лавке отца, и уставившись в пол, поковыляла к своему закутку за занавеской, чтобы там уже окончательно дать волю слезам. В комнате её ждал ещё один неприятный сюрприз — за столом, полусонно ковыряя вилкой раздавленную картошку, в одиночестве сидел окончательно осоловевший дядя Вова, при виде девочки немедленно расплывшийся в своей фирменной гаденькой ухмылке. Вот его ещё только не хватало.

— Та-анечка! А ты чего, ик, пла-ачешь? — заплетающимся языком протянул он и с видимым усилием поднялся с колченогой табуретки, при этом смахнув со стола пару пустых бутылок, одна из которых с грохотом разбилась, усыпав прогнивший пол блестящими, как мишура на новогодней ёлке, осколками, — Иди сюда, я тебя пожале-ею!

В каком-то болезненном ступоре, не в силах сдвинуться с места, Таня глядела на приближающуюся к ней пошатывающуюся фигуру с широко раскинутыми в стороны руками, будто дядя собирался обнять дерево. Наверное, если бы она побежала, то в таком состоянии он не смог бы её догнать — можно было спрятаться в чулане или вскарабкаться на чердак, туда-то по хлипкой приставной лестнице ему точно не влезть, но ноги предательски дрожали и отказывались слушаться, всё тело стало вдруг невероятно тяжёлым, и даже воздух, казалось, сгустился и железной хваткой давил на плечи, не позволяя сделать ни единого шага, как в тягучем кошмарном сне. Девочка лишь выставила перед собой на трясущихся ручонках свой подарок, окровавленного деревянного человечка, словно надеясь, что тот её защитит. Краем глаза она заметила какое-то движение за дядиной спиной, но это были всего лишь два паука, медленно спускавшиеся с потолка на тонких ниточках паутины.  

Только когда дядя Вова с силой толкнул её на кровать и сам навалился сверху, едва не раздавив своей тяжёлой зловонной тушей, Танюшка наконец закричала во всё горло, задрыгала беспомощно пятками, даже попыталась укусить, но было уже поздно — одной лопатообразной ладонью пьяный мужик зажал своей жертве рот, а другой принялся стаскивать с неё одежду, глухо матерясь сквозь зубы и капая ей на лицо вязкой слюной из полуоткрытого в дебильной улыбке рта. 

По барабанным перепонкам вдруг ударил оглушительный свист, от которого зазвенели оконные стёкла и стаканы на столе. Скользкая прелая тяжесть, чугунной глыбой вдавливающая девочку в жёсткий ватный матрас, исчезла в один миг — тело дяди резко рванулось назад, будто окунёнок, подсечённый крючком рыбака. Напоследок тот успел дёрнуть судорожно сжавшимся кулаком и вскользь попал ей по скуле, отчего в глазах снова замельтешили искры, а проморгавшись, отползшая на локтях к стенке Таня увидела перед собой причину его невольного перемещения в пространстве.

Бородатый старик стоял посреди комнаты, сгорбившись в три погибели, чтобы не упереться макушкой в низкий потолок. Шапка слетела с его затылка, обнажая заросшую лохматыми космами голову, имеющую такую же неестественно вытянутую, остроконечную форму, как и у подаренной им фигурки. Он одной рукой, без малейшего усилия сжимал шею вяло трепыхающегося алкаша, высоко подняв его над полом, словно тот со своим пивным пузом и не весил как откормленный боров. Его спутница тоже была здесь — она забралась с ногами на трещавший под ней стол, смахнув оттуда остатки убогого праздничного пиршества, и с интересом наблюдала за происходящим, то и дело облизывая верхнюю губу и демонстрируя крупные, почти медвежьи клыки. Великан приблизил своё лицо к носу обмякшего дяди Вовы, удовлетворённо присвистнул, а потом вонзил зубы в его шею, с хрустом перекусив позвонки и забрызгав кровью Танину кровать.

В воздухе повис тяжёлый, налипающий на зубы железистый запах, к которому примешивались гнилостные нотки потрохов и выгребной ямы — умирающий громко опорожнил кишечник. Несколько горячих кровавых капель долетело до лица девочки, оставив на её лбу и щеках россыпь алых веснушек, одна из которых медленно скатилась к уголку губ. Таня машинально провела тыльной стороной ладони по подбородку, и подчиняясь какому-то неведомому порыву, сунула испачканный густой липкой жижей палец себе в рот.

Вкус был концентрированно-солёным, с лёгкой сладостью и глубоким, как тёмная вода в колодце, оттенком металла. Он странным, необъяснимым образом успокаивал бушующую дрожь в коленях, притуплял жгучую боль в ухе и гасил раскалённый комок где-то в горле. Почему-то она больше не боялась, несмотря на то, что родной дядя только что чуть не задушил её, пытаясь совершить с племянницей что-то непонятное, но невообразимо мерзкое и жуткое, а потом сам жестоко лишился жизни у неё на глазах. Весь страх растаял, исчерпав себя до дна, как папина бутылка, и на его месте поселилась бездонная, звонкая пустота. Она смотрела на бездыханную тушу на полу, на неестественно вывернутую голову, на тёмную лужу, медленно растекающуюся по изъеденным жуками доскам, и не чувствовала ничего — ни отвращения, ни ужаса, ни даже облегчения. Дядя Вова был большим, сильным, вонючим и страшным. Но сейчас он стал просто вещью — подобно стоптанному валенку, брошенному в сенях.

Взгляд девочки, стеклянный и безразличный, скользнул с тела на фигурку, которую она всё ещё сжимала в руке так крепко, что суставы побелели. Высокий деревянный лоб идола был теперь украшен не только резными линиями, но и бурым отпечатком её окровавленного пальца — чётким, словно почтовый штамп. Фигурка казалась тяжелее и теплее, чем несколько минут назад, будто в неё вдохнули тлеющую жизнь.

Воцарившуюся в избе тишину прорезал глухой скрипящий хруст — это Снегурочка, присев на корточки у трупа, с любопытством ребёнка, разбирающего игрушку, отгрызала ему нос. Справившись, она откинула голову, словно птица, глотающая червяка, довольно причмокнула и принялась высасывать глаз из глазницы. Её движения были точными, даже изящными, а на широком нечеловеческом лице играла сосредоточенная улыбка. Старик-Мороз меж тем наблюдал, утирая окровавленную бороду меховым рукавом тулупа. Заметив, что Таня смотрит на него, великан повернулся и вперил в неё пристальный, оценивающий взор, будто лесоруб, подводящий итоги своей работы — дело сделано, дерево спилено, но как поступить с молодой порослью?

И в этот момент она вспомнила.

«…а живут они, внучка, в самой глухой чаще. Где бурелом, где зверь не ходит. Высокие, как кедры, и сильные, что медведи-шатуны — лиственницы с корнем вырывают, избы себе из них строят. Свист за спиной услышишь в горах — это они переговариваются. И головы у них, говорят, острые, как шишки еловые…»

Слова покойного деда всплыли в мозгу подобно пузырям, поднимающимся со дна замшелой топи. Когда-то давно, когда Таня была совсем маленькой, а дедушка ещё не слёг и мог ходить, он брал её с собой в лес и показывал там, на перекрёстке охотничьих тропинок, вырезанные на сосновых стволах личины с такими же, как у её фигурки, заострёнными макушками. Древние, уже плохо различимые, но с блестящими от жира губами — раньше каждый путник, проходивший мимо, должен был принести им дар, помазав салом или кровью, и окрестные манси до сих пор соблюдали этот обычай. Дед тоже это делал, хоть и был русским — в тайге закон один на всех, и никому не следует его забывать.

«…не злые они и не добрые. Они хозяева — как лес стоит, так и они в нём, земли свои берегут. Бывает, что людей едят, бывает, детей подменяют, а бывает и подсобят, но кривду не терпят. Если в доме чёрная несправедливость завелась, если слабого обижают — они могут прийти. Могут пауком обратиться, могут синицей, лягушкой али дитёнком людским, но как в избу, где дела дурные творятся, войдут — тут ужо по-своему разбираться будут. А зовут их…»

Мама была права — Деда Мороза нет. А они есть. Они пришли. И они, в отличие от сказочного добряка с ватной бородой, настоящие.

Старик выпрямился, насколько позволял потолок, и его тень, огромная и угловатая, поглотила собой половину комнаты. Он свистнул — коротко, отрывисто, и его помощница тут же отвлеклась от трапезы, поднимаясь на ноги. Гигант шагнул к распростёртому обглоданному мертвецу, ухватил его за загривок и принялся утрамбовывать изломанное тело в свой огромный мешок, а покончив с этим, закинул ношу за спину и двинулся к двери, больше не оборачиваясь. «Снегурочка» наскоро сглотнула недоеденный кусок плоти, бросила на девочку прощальный взгляд — долгий, внимательный и немного грустный, улыбнулась ей уголком рта и направилась следом.

Таня глядела им в спины, чувствуя, как где-то в животе снова поднимается колючая обжигающая тоска, в щепки разносящая накатившее было безразличие ко всему. Они сделали своё дело, взяли то, что им причиталось, и теперь уходят — единственные, кто обратил на неё внимание, кто защитил её и принёс ей подарок. Они уходят в свой лес, в свой дикий, порой жестокий, но простой и честный мир, а она остаётся здесь — пусть теперь без жуткого дяди Вовы, но с равнодушной матерью, которая её не замечает, и с никогда не трезвеющим отцом, который либо валяется без сознания, либо гоняет дочь и бьёт её. В этой грязной, холодной и голодной избе, где завтра, когда закончится чужой праздник, её ждёт лишь очередной пустой и бессмысленный день, наполненный столь же бессмысленным страданием, которому не видно ни конца, ни края, а потом, лет через пятнадцать, она превратится в копию родителей и сама будет хлестать стаканами мерзкую сивуху, отвешивая тумаки уже своим детям. Если доживёт, конечно.

Нет! Ни за что!

Девочка резко вскочила с кровати, шлёпнувшись подошвами в вязкую хлюпающую лужу, и кинулась наперерез уходящим великанам, перегородив своим маленьким телом путь к выходу и высоко, словно знамя, подняв идола над головой.

— Дедушка менкв! Менкв-ойка, Менкв-а́ги-э́ква! — нужные слова, ожившие вдруг в памяти, сами слетали с языка, — Возьмите меня с собой! Я не хочу… Не буду здесь больше!

Менквы остановились, переглянулись. Старик наклонился, приблизив свою огромную голову вплотную к Таниному лицу, пытливо изучил её нахмуренные брови и упрямо поджатые губы, шевельнул ноздрями, будто принюхиваясь, а затем повернулся к спутнице и просвистел несколько сложных, с полутонами трелей. Та свистнула ему в ответ и вдруг совершенно по-ребячьи расхохоталась, приплясывая и хлопая себя по бокам. Она скинула на пол шубу, оставшись в коротком чёрно-красном платье, украшенном затейливыми угловатыми орнаментами, дёрнула плечами, с хрустом размяла шею, а потом… начала меняться.

Менкв-аги словно скукожилась, сжалась, за несколько секунд став вдвое меньше ростом, и её одеяние теперь болталось на ней, как бесформенный долгополый балахон. Черты её лица дрогнули, смялись, как глина, из которой невидимая рука скульптора вылепляла новую форму. Темя сплюснулось, из остроконечного превратившись в обычное человеческое, выступающие скулы округлились, нос втянулся, сделавшись вздёрнутым и веснушчатым, чёрные волосы посветлели, зелёные глаза утратили потустороннее свечение и стали дымчато-серыми, как у самой Тани. А ещё через пару мгновений девочке показалось, что она смотрит в зеркало — на месте великанши перед ней стояла её точная копия, разве что одетая по-другому.

Хитро подмигнув той, чей облик забрала, и потрепав её по щеке, лже-Таня снова хихикнула тонким детским голоском и вприпрыжку побежала к её кровати, где забралась под заляпанное кровавыми пятнами шерстяное одеяло и свернулась калачиком под ним, уткнувшись носом в коленки, точь-в-точь как это делала настоящая Танюшка, когда хотела спрятаться от неприветливой действительности вокруг. Старик же подобрал с пола Снегурочкин тулуп, набросил его на девочку, закутав её с ног до головы словно в тёплый меховой кокон, а потом легко, одной рукой подхватил её, усадил себе на плечи поверх мешка с покойником, и низко нагибаясь, едва ли не ползком, чтобы не ударить свою ношу о притолоку, выбрался через сени на улицу. 

Двор встретил пьяным гомоном и толкотнёй. Мать выкрикивала что-то неразборчивое, тыча сложенными дулей пальцами под нос какой-то старухе в драном ватнике, та вяло отмахивалась, шатаясь. Два расхристанных мужика — кажется, соседи, дядя Егор и дядя Саша, катались по снегу, сцепившись в нелепой медлительной драке, а остальные, гогоча, пытались их растащить. Никто не увидел огромную сгорбленную фигуру, прошедшую, совсем не скрываясь, буквально в трёх шагах от них, не услышал хлопка двери и тяжёлого скрипа снега под широкими медвежьими стопами таёжного гостя. Лишь мать, будто что-то почувствовав, обернулась на секунду и мазнула затуманенным взглядом мимо дочери и уносящего её косматого исполина, но так и не заметила их, стоявших почти на расстоянии вытянутой руки. Таня почему-то совсем не удивилась.

Менкв шагал не спеша, спокойно и невозмутимо. Переступив через хлипкую изгородь, отделяющую двор от занесённого сугробами огорода, он двинулся прямиком в сторону леса. Из конуры осторожно выглянул Рекс, повёл носом и тоскливо, по-волчьи завыл вслед уходящим. Бросать единственного друга было жалко. Таня, покосившись на своего возницу, попыталась свистнуть, подражая ему, чтобы подозвать собаку, но вышло не очень — с её губ сорвался лишь тонкий глухой шелест, которого пёс, конечно, не услышал. Зато услышал старик — он одобрительно кивнул, остановился, развернулся вполоборота и засвистел сам, теперь уже с совершенно иными интонациями, мягкими и призывными. Рекс понял — забыв весь свой страх перед неведомыми и смертельно опасными чужаками, он завилял хвостом, залаял звонко и раскатисто, как молодой щенок, и бросился догонять хозяйку с её новым приятелем.

А впереди была тайга — холодная, глухая и мрачная, населённая хищными зверями, суровыми немногословными людьми, научившимися жить по её законам, и теми, другими хозяевами, которые обитали в здешних краях задолго до прихода человека и будут обитать после. Она не казалась Танюшке враждебной. Она казалась… твёрдой. Настоящей. Такой, как в дедовых сказках.

Старый лесовик, не останавливаясь, сделал последний шаг с утоптанной земли в глубокий нетронутый снег у ближнего ряда елей. Ветви сомкнулись за его спиной, приглушив праздничный гул и хлопки взрывающихся тут и там петард, будто затворилась дверь в прошлую жизнь. Стало тихо, лишь ветер свистел в вершинах да хрустели ломающиеся кристаллы снежинок под ногами. Воздух, колкий и чистый, пах хвоей, морозом и ещё чем-то таинственным, дремучим. Таня глубоко вдохнула его, прижимая к груди своего деревянного идола — маленького менква. На её щеках высыхали слезы, а в сердце вместо привычного комка неизбывной тоски разливалось новое, незнакомое чувство — глубокая всепоглощающая тишина, лишённая всех мыслей, тревог и сожалений.

Она оглянулась в последний раз. Там, далеко позади, между чёрными стволами ещё виднелся бледно-жёлтый квадрат освещённого окна её избы, но он становился всё тусклее и тусклее, а звёзды на очистившемся от туч небе, напротив, разгорались всё ярче. Где-то на недосягаемой высоте мигнул всполох северного сияния, и в его отблеске на мгновение показалось, что в чащобе за кустами высятся чьи-то тёмные, непропорционально искажённые силуэты, внимательно изучающие девочку заинтересованными взглядами. Но Таня не испугалась. Чего тут бояться? Она же дома. Здесь все свои.

***

Оглушительное тарахтение полуживого советского холодильника отбойным молотком долбило по многострадальной черепушке Степана. Во рту образовалась пустыня Сахара, в пески которой, судя по вкусу, кто-то ещё и нагадил. Башку будто сжимал раскалённый стальной обруч, в ушах гудело, а пульс заходился так, словно он только что пробежал пятикилометровый марафон — впрочем, об ощущениях марафонцев Стёпка знал лишь понаслышке, поскольку лет этак с четырнадцати бегал исключительно в сельский магазин за бутылкой, спеша успеть до закрытия. С трудом разлепив правый глаз, а потом, после продолжительных усилий, и левый, мужчина кое-как приподнялся на жёсткой лавке, с которой чудом не свалился во сне, зато отлежал себе всё, что можно, и теперь одеревеневшее тело слушалось хозяина не лучше, чем упрямый осёл неумелого погонщика. Едва не завалившись боком прямо на острый угол кухонного стола, он неуклюже привёл себя в более-менее вертикальное положение и сел, спустив сведённые судорогой пятки на выстывшие за ночь половицы.

— Мля… А чё вчера было-то… — сдавленно выдохнул пьяница, плохо различая собственный голос, — Вроде немного же выпил… Машка! Танька! Воды дайте, суки драные! И похмелиться принесите, я ща сдохну нахер!

Никто не отозвался — похоже, опохмел себе предстояло искать самому. Первым делом Степан сфокусировал расплывающийся взгляд на столе, но там не было ничего, кроме грязной посуды и пустых консервных банок. Разочарованно икнув, он вздёрнул подбородок и принялся обшаривать глазами окружающее пространство.

В избе царил разгром — весь пол был усыпан осколками стекла, завален колбасными кожурками, упаковками из-под бич-пакетов и пустыми пивными банками, а вдобавок ещё и заляпан большими бурыми пятнами, смердящими тухлятиной. Посреди комнаты одиноко валялась табуретка с отломанной ножкой, навесной шкафчик на стене был сорван и болтался на одной петле, а в углу подсыхала лужа застывшей блевотины. Жена храпела на нерасправленной постели, лёжа на животе поперёк кровати прямо в уличной телогрейке и валенках. Брата, Вовки, с которым вчера пили, нигде не было видно — должно быть, ушёл домой, зато у двери на грязном половике дрых сосед Егор, под глазом которого наливался свежий лиловый фингал в половину рожи. Этот, видимо, даже до своей хаты не смог доползти.

— Танька! Ты где, дрянь мелкая? — поняв, что на супругу рассчитывать не приходится, помятый отец семейства попытался докричаться до дочери, но ответа опять не получил. Зрение подводило, всё двоилось и троилось, тряслись не только руки, но и ноги, и кажется, даже голова, но всё же, совершив над собой невероятное усилие, Степан поднялся с лавки и на полусогнутых, держась за стенку, двинулся в сторону большой комнаты, где вчера проходило застолье — может, не всё допили, вдруг да осталось на донышке, ему бы только здоровье поправить. Тут-то он и увидел Таню.

Девочка по-обезьяньи сидела на корточках на полу лицом к стене, уставившись в одну точку и слегка раскачиваясь вперёд-назад, словно маятник. Одета она была не в застиранный спортивный костюм с тремя полосками и аляповатым логотипом «Abibas», в котором за неимением другой одежды обычно ходила дома и который давно уже был ей мал, а в красно-чёрную хламиду будто из прабабкиного сундука, вышитую непонятными закорючками. Затылок её с перепоя показался отцу странно удлинённым, а уши подёргивались из стороны в сторону, как у прислушивающегося к мышиной возне в погребе кота. Вошедшего она полностью проигнорировала, хотя тот уже наделал столько шума, что разве глухой бы не заметил.

— Вот ты где, курва! — прохрипел Степан, и в его мозгу начала закипать чёрная ядовитая злость, — Ты чё, мля, не слышишь, что тебя родной тятька зовёт? Ещё и какую-то срань на себя напялила! Совсем страх потеряла, давно задница не болела? Ну я тебе ща покажу нах!

Он схватился было за пояс, чтобы привычным движением вытащить из штанов ремень с тяжёлой медной пряжкой, которым регулярно охаживал дочь по поводу и без, для профилактики, но не обнаружил ни орудия воспитания, ни самих брюк — на их месте красовались лишь загаженные семейные трусы с жёлтыми подтёками. А Таня меж тем наконец обратила на него внимание — она неторопливо, даже вальяжно поднялась на ноги, столь же медленно обернулась, а затем резко, распрямившейся пружиной шагнула навстречу отцу, в долю секунды оказавшись прямо перед ним. Её фигура будто вытянулась вверх, став сразу на полголовы выше ростом, а глаза блеснули зеленоватыми фосфоресцирующими огоньками.

— Я съем тебя, папа, — протяжно, с лёгким присвистом проговорила девочка и широко улыбнулась, обнажая выступившие изо рта клыки.

© MRTVESVIT | ЯНКЫЛМА