MAYDAY // МЭЙДЭЙ

ГЛАВА ВТОРАЯ, ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ДРАКО

Амикус подходит к небольшому бару у противоположной стены. 

— Выпьешь со мной? — предлагает он.

Малфой смотрит на бутылку в его руке. Это новая партия марочного виски, который ему удалось раздобыть для Лорда несколько дней назад. Кэрроу редко позволяет ему вольности, так что Драко не собирается упускать такую возможность. 

Он кивает: — Спасибо, сэр. 

Лорд наливает скромный бокал для Хранителя и щедрый для себя. Точно так же, как и все в этом месте — власть, привилегии, комфорт — это все принадлежит Амикусу Кэрроу, а объедки достаются всем остальным. 

Драко делает небольшой глоток викси, прежде чем усесться в указанное для него кресло. Виски превосходный.

Кэрроу садится напротив него и кладет ноги на маленький столик между нами. 

— Ты отлично поработал на этой неделе, сынок, — заявляет он, потягивая свой напиток.

— Рад служить этому благословенному дому, — отвечает Малфой.

 Лорд удовлетворен.

— Да. да. Ты знаешь, Драко, миссис Кэрроу и я очень благодарны тебе за твою верность на протяжении многих лет.

 Малфой чувствует, как сжимаются его челюсти, а виски, которым он наслаждался, начинает обжигать желудок. Он здесь достаточно долго, чтобы знать, что за лесть всегда приходится платить. Он кивает выдавливает улыбку. “Верность” — одно из любимых слов Амикуса. 

— Миссис Кэрроу сказала мне, что заметила, что ты и наша Служанка неплохо ладите, — заявляет Лорд, стараясь звучать небрежно, но комментарий получается каким угодно, только не таким. 

Драко быстро проверяет свою маску, чтобы убедиться, что она надежно закреплена, прежде чем ответить. 

— Да? Не знаю, сэр. За все время я обменялся с ней, может, дюжиной слов, — врет он. — Да и это было только для того, чтобы поприветствовать ее или попрощаться, как того требует ее положение, — уклоняется он.

Кэрроу прищуривается, глядя на него, но, кажется, удовлетворяется этим оправданием.

— Как ты думаешь, она здесь хорошо устроилась?

На секунду сердце Малфоя замирает, но я он сохраняет невозмутимое выражение лица. Любой признак эмоций, любое колебание, и все может пойти плохо. Драко дает ему ответ, которого он хочет, — отстраненный, послушный, безвредный. 

— Я не уверен, что понимаю, сэр. Выглядит ли она... счастливой? — он уточняет. 

И вдруг ему приходит на ум идея, как он мог бы помочь ей. Попытаться. 

— Вероятно, ей пошло бы на пользу есть вместе с Фэй, а не в одиночестве каждый день, — спокойно предлагает Драко.

Лорд задумывается и, к удивлению, кивает в знак согласия:

— Да, слишком большая изоляция вредна для души, даже для женщины.

Малфой хотел бы скрипнуть зубами. 

“С каких это пор одиночное заключение вызывает стресс только у мужчин?”

Кэрроу вздыхает и встает, допивая остатки своего напитка одним глотком. Это знак того, что встреча подходит к концу. Драко выпивает свою маленькую порцию и тоже встает. 

— Ты потребуешь мне завтра утром.

— Да, сэр. Во сколько, сэр?

— В девять часов. О, и я хочу передать несколько знаков моей признательности моим товарищам, — говорит он, указывая на коробки с виски и ставя свой бокал на сервировочный поднос.

Малфой слегка кланяется в знак понимания и берет поднос, чтобы отнести на кухню. 

— Пред Его Очами.

— Да, Пред Его Очами, — отвечает Кэрроу, но уже не смотрит на него.

♱ ⚤♱ ⚤♱ ⚤♱ 

ГЕРМИОНА

Через несколько дней Гермиона стоит в гостинной, слушая, как Тетка Лидия и миссис Кэрроу обсуждают отсутствие благодарности у Служанок. 

Она задумывается: — “Сколько раз они могут назвать меня шлюхой, прежде чем это потеряет всякий смысл? Это, что, худшее оскорбление, которое они могут придумать?” 

— Как Служанки могут не понимать, насколько они благословлены тем, что Новая Британия дала им этот второй шанс обрести Божью любовь?

“Что за чушь?” — Гермиона знает Библию достаточно хорошо, чтобы понимать, что то дерьмо, которое насаждается нынче правительством, даже близко не соответствует тому, как выглядит Божья любовь.

Однако, она держит голову опущенной, чтобы выглядеть кроткой и смиренной. Так безопаснее. 

В конце концов, Алекто отпускает ее; Гермиона проходит через кухню и выходит на улицу. Спускается по ступенькам и заходит за кусты у ворот; это безопасное место, где можно просто подумать — без свирепого взгляда Жены или вездесущей Марфы.

Она стоит там уже некоторое время, когда со стороны гаража слышатся шаги. Гермиона выглядывает из-за кустов и видит двух Стражей, обходящих периметр вместе с Драко. 

Она напрягает слух, чтобы узнать, о чем они говорят:

— …Не имеет значения, фертильна ли она. Все они — шлюхи, и есть много женщин, которые более достойны рожать детей, чем Служанки.

Гермиона переводит взгляд на Драко, чтобы увидеть его реакцию. Но он нисколько не изменяется в лице: это — как она уже подметила, — его особый талант, которому она немного завидует. 

Драко не реагирует, но это ничего не значит, — он никогда не позволяет своим мыслям отражаться на лице. Но все же…

— Единственное, чего заслуживает Служанка, кроме отправки в Резервацию, — это место в борделе. Шлюха всегда остается шлюхой. — Второй Страж кривится от новых резких слов первого, но не возражает. 

Ее взгляд возвращается к Драко. Тот Страж, который говорил, также смотрит на него.

— А как насчет тебя, Малфой? Что ты думаешь о ситуации со Служанками?

Гермиона задерживает дыхание. Она почти не готова знать. 

— Не могу судить.

Это не является ответом — они все это знают. 

Но это также и не неответ. И Гермиона может с этим жить. Она может дышать, потому что, по крайней мере, Драко не присоединяется к обвинителям.

Двое Стражей равнодушно глядят на него, прежде чем продолжить свой обход. А Драко остается стоять там, где был. И тогда она видит, что его кулак сжимается так сильно, что костяшки пальцев белеют. И его челюсть стиснута так сильно, что это должно быть больно. 

Затем он глубоко вздыхает, и момент заканчивается. Гнев и отвращение, которые она подглядела на его лице в течение этих нескольких секунд, исчезают.

Но она видела их. И это было похоже на целебный бальзам, который нанесли ей на рану. 

♱ ⚤♱ ⚤♱ ⚤♱ 

ДРАКО

Когда Фэй бурчит себе под нос из-за необходимости испечь на завтра дополнительный пирог для миссис Кэрроу, чтобы отнести его домой кому-то из Жен, они с Амикусовой обмениваются взглядами. 

Драко знает, что то, как он начинает относиться к ней, — неправильно. Даже думать. Запрещено. 

Но, когда наступает время для второй Церемонии, ему приходится сглотнуть, борясь с волной тошноты. 

Малфой занимает свое место рядом с Фэй, позади Амикусовой, как и положено. Но он не складывает руки перед собой. Он сжимает их в кулаки, ничего не может с собой поделать.

♱ ⚤♱ ⚤♱ ⚤♱ 

ГЕРМИОНА

Она лежит на не расправленной постели. Хочется отдохнуть, подремать, но Гермиона слишком взбудоражена предстоящей церемонией; ее глаза не закрываются. Она смотрит в потолок. Изучает листву в венке. Сегодня он напоминает ей шляпу с широкими полями; женщины носили такие когда-то в былые времена… 

Она бежит рядом с ней. Гермиона держит ее за руку. Тащит, волочит. Она полусонная, потому что Гермиона дала ей таблетку, чтоб она не кричала и случайно выдала бы их. Она не понимает, куда попала, — земля в колдобинах, камни, ветки, запах влажной почвы, палая листва. Она не может бежать так быстро. 

Она плачет, ей страшно. Гермиона хочет взять ее на руки, но она слишком тяжелая, чтобы мчаться с ней по пересеченной местности. Ей уже пять. 

Потом выстрелы за спиной, негромкие, не как хлопушки, но резкие — хруст, будто треснула сухая ветка. Странный какой-то звук, и вообще все звучит не как полагается. После голос Рона: — Ложись! 

Гермиона тянет ее к земле. Ложится сверху, чтобы прикрыть ее. Защитить. 

— Тихо, пожалуйста, тихо, — повторяет она ей. Ее лицо мокрое, в поту или в слезах. Гермиона зажимает ей рот рукой. Дыхание. Стук сердца. — Все в порядке, я здесь, — бормочет она, надеясь успокоить. 

Слишком поздно.

Их растаскивают, держат Гермиону за руки, а ее уводят между деревьями. Она тянет к Гермионе руки, но все бестолку.

Гермиону будит колокол. Она садится на кровати, рукавом вытирая слезы.

Из всех ее снов этот — самый кошмарный.

♱ ⚤♱ ⚤♱ ⚤♱ 

“Меня здесь нет”.

" Я не в этой комнате”.

“Клянусь Богом, на самом деле меня здесь нет”. 

Это так долго. 

Лорд входит в нее с оцепеневшим выражением лица, уперев руку в бедро, как будто позирует для официальной фотографии.

А Гермиона думает о дырке у себя между ног.

Она больше не отворачивает голову. Смотрит ему прямо в лицо и прокручивает в уме все то, что хотела бы сказать Кэрроу вслух. 

“Как я выгляжу, по-твоему? Как я выгляжу, вся задрапированная в алый хлопок, словно мое тело омыто кровью? Я — живой сосуд, а не человек, который любит, дышит и может кричать до тех пор, пока у меня не сдаст горло? Я — пара глаз, которые можно выколоть. Я — рот, который можно зашить. Я — клитор, который можно отрезать и бросить в крошечное серебряное ведерко. Это он? Тот мир, который ты создал? Ты ведь понимаешь это, бюрократический ублюдок?”  

Ненависть клокочет в ней. Кровать скрипит, когда железные перила ударяются о стену. 

Лорд теперь тоже глядит на нее, сверху вниз глазами того же цвета, что и у ее мужа, и Гермионе хочется крикнуть ему, чтобы он поторопился. Но она молчит. 

От него слабо пахнет дорогим виски и табаком. 

“Меня здесь нет”. 

“Меня нет в этой комнате”. 

Она смотрит на потолок, на улетающих нарисованных птиц. Только они не могут вырваться, а кружат по комнате. Совсем как она. 

“Спасения нет”.

По какой-то причине ей больно думать о птицах, или небе, или о чем-либо, чего касались ее глаза рядом с мужем и дочерью раньше, поэтому она думает о бритве. Она думает о том, чтобы провести ею быстрыми движениями вверх по рукам, от внутренней поверхности запястья до локтя. Затем надрезать бедренную артерию. 

Он почти кончает. Двигается быстрее, стискивает челюсти, чуть закатывает глаза. 

А потом все. 

Жена выдергивает из-под головы Гермионы свое платье, как фокусник, срывающий скатерть со стола, заставленного хрусталем.

— Иди в комнату, — шипит Алекто. И Гермиона с радостью подчиняется.

В своем платье она олицетворяет красную рану. Сырое красное мясо.

♱ ⚤♱ ⚤♱ ⚤♱ 

ДРАКО

На кухне пахнет как в те воскресные утра, когда его мать вставала рано, чтобы приготовить завтрак для всей семьи. Малфой стоит в дверях, вдыхая аромат кофе и кленового сиропа, задерживая его в легких. 

Он подходит к Амикусовой, которая сидит на противоположной стороне стола. Она уставилась на кусочек сухого тоста и тарелку с нарезанными фруктами. Как зачарованная.

 Ему хочется рассказать ей о что-то ободряющее. Но на язык ничего подходящего не приходит. 

Он хватает из тарелки ломтик яблока и тогда удостаивается ее рассеянной улыбки; это длится совсем недолго, потом Амикусова снова смотрит на тост. Но Драко теперь знает, что вспышка радости делает с ее лицом. И как загораются ее глаза. 

И он уносит это с собой в новый день, надеясь, что позже сможет видеть это снова.

♱ ⚤♱ ⚤♱ ⚤♱ 

Драко застегивает рубашку-сутану на последнюю пуговицу, берет со стола ключи от автомобиля и выходит из квартирки. Он как раз начинает спускаться по лестнице, когда замечает, как Амикусова выходит за ворота и направляется вниз по кварталу со своей парой для прогулок — Теодоровой.

“За последние пару недель слухи стали громче”. — Он провожает их взглядом, пока они не скрываются из виду, вспоминая последний отчет, который читал, о вышеупомянутой девушке. 

Теодорову включили в программу “Служанки”, несмотря на то, что она была “гендерной изменницей” — здоровье яичников превзошло благочестивые взгляды тех, кто принимал решение. Само по себе его это не беспокоит — есть несколько таких Служанок, как Теодорова. Что беспокоит, так это болтовня среди Марф, которую перехватили Очи. Ходят слухи о возможном романе между Теодоровой и ее Марфой. До сих пор информация не подтвердилась, но вряд ли Очам потребуется много времени, чтобы разобраться в этом.

“Амикусовой следует быть осторожной и держать эту женщину на расстоянии вытянутой руки”.

“Это несправедливо. Теодорова — ее компаньонка и единственный человек, с которым Амикусовой разрешено гулять, а теперь мне нужно сказать ей, чтобы она держалась от нее подальше”. 

♱ ⚤♱ ⚤♱ ⚤♱ 

ГЕРМИОНА

Погода стоит теплая. В прежние времена она бы уже надела сарафан и босоножки.

На Стене три новых трупа. Один — священник, у двух других на шеях плакаты “Гендерный изменник”. Эти два тела все еще одеты, как Хранители. 

“Наверняка пойманы вместе, только где? В бараке, в душе?”

— Пора идти, — говорит Гермиона Теодоровой, которая, не проронив ни звука, приходит в движение. Как кукла, управляемая нитками. 

Они возвращаются той же дорогой, что и всегда. Солнце греет.

— Славный выдался день. Сегодня первомай, — произносит Теодорова, и Гермиона скорее чувствует, чем видит, как ее голова поворачивается к ней. 

Теодорова ждет какого-то ответа.

— Да, — соглашается Гермиона. И, запоздало: — Хвала. 

“Первомай. May day. Похоже на Мэйдэй, — думает Гермиона, — был такой сигнал бедствия. Давным-давно. Для авиации сигнал “MAYDAY, MAYDAY”, а для морских судов — “SOS”. Кажется так… От французского M’aidez. Помогите. — Но Гермиона не уверена… — Жалко, что нельзя проверить”.

Теодорова отворачивается.

Навстречу им двигается небольшая похоронная процессия — три женщины, все в черных прозрачных вуалях, накинутых на головы. Все три — эконожены. Первая из них — скорбящая, так и не ставшая матерью; она несет черную баночку, по размеру которой можно понять, что ребенок был совсем маленький. Плод в два-три месяца.

В животе у Гермионы становится так больно, словно ее пнули, а на щеках вспыхивает огонь: смерть любого ребенка в мире, где женщины почти разучились рожать, — величайшее наказание. 

“Хуже собственной смерти во много раз”, — приходит ей на ум.

Из почтения они с Теодоровой замирают, а процессия проходит мимо. 

После путь продолжается. Застава. Пропуска. Компостер. Особняки с лужайками без сорняков.

На углу возле дома, куда назначили служить Гермиону, Теодорова останавливается.

— Пред Его Очами, — говорит она. Прощается как надо.

— Пред Его Очами, — откликается Гермиона. Отвечает как положено.

Теодорова слегка кивает. Медлит, будто хочет что-то добавить, но потом разворачивается и уходит по улице. 

Гермиона некоторое время смотрит ей в спину.

На дорожке Драко снова полирует автомобиль.

Она открывает ворота, проходит. Калитка щелкает за ее спиной. Тюльпаны вдоль бордюра краснее красного.

Драко поднимает голову, глядит на нее, а после произносит:

— Хорошо погуляла?

Гермиона не знает. Временами он ведет себя странно. 

“Почему он сказал мне, что Теодорова опасна? Чем?”

“Может, он — Око?” — Может, это какая-то проверка — посмотреть, что она скажет или сделает.

Гермиона кивает, но голоса не подает. Вообще-то Хранителю не полагается с ней разговаривать, кроме самых дежурных фраз.

“Конечно, некоторые будут пытаться, — говорила Тетка Лидия. — Всякая плоть немощна. Они не виноваты, что Господь сотворил их такими. Но вас Он сотворил иными. И вы сами проводите черту. Позже вам воздастся”.

♱ ⚤♱ ⚤♱ ⚤♱ 

ДРАКО

Он идет по коридору на кухню как раз в тот момент, когда Амикусова входит в заднюю дверь. С нее капает вода.

 Драко прикусываю внутреннюю сторону щеки и нервно покашливает.

— Попала под дождь? — спрашивает он. Тут же ругая себя за дурацкое начало разговора. 

Она поднимает на него взгляд, снимая мокрый плащ. 

— Да. — Тихо говорит она. 

— Тебя долго не было, — произносит Малфой, нервно теребя в руках пачку сигарет. 

Какое-то время Амикусова молчит. Глядит на него с подозрением. Но все-таки удостаивает ответом:

— Сперва мы надеялись переждать дождь в “Хлебах и рыбах”, — объясняет она, снимая ботинки. 

Его взгляд отрывается от стола, и на секунду он замечает ее голое колено. Ему даже смешно, что такая простая вещь заставляет его сердце забиться чаще, но в Новой Британии даже колени кажутся незаконными. 

Драко пытается отвести глаза, но выходит недостаточно быстро. Амикусова улавливает направление моего взгляда. Она смущенно одергивает платье, и он ненавидит себя за то, что заставил ее чувствовать себя неловко. 

Он собирается с мыслями и говорит:

— Тебе нужно быть осторожной.

— С дождем? — спрашивает Амикусова, и ее замешательство очевидно.

 — С твоей парой. С Теодоровой, — уточняет Малфой, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. 

“Нет, не только с Теодоровой. Все в этом месте опасно; одно неверное движение может убить тебя”, — ему хочется сказать именно так. Но он, конечно же, этого не делает.

Она на мгновение замолкает, и он чувствует на себе ее взгляд. 

— Мы просто ходим вместе по магазинам, — невозмутимо отвечает Амикусова.

 Драко невольно покачивает головой.

— Не сближайся с ней, это опасно.

В ее глазах ясно читается беспокойство. Но она не спрашивает, что конкретно он имеет в виду. И с чего он все это взял. 

♱ ⚤♱ ⚤♱ ⚤♱ 

ГЕРМИОНА

В очередной день, когда Гермиона идет с Теодоровой мимо “Всякой плоти”, то замечает, что на тротуарах необычайно много людей: тепло выгнало всех на улицу.

Солнцем по-прежнему разрешено насладиться. 

А потом что-то происходит, все затихает, будто кто-то выключает звуки щелчком тумблера.

Некоторые машины паркуются у обочины, словно пропускают кого-то.

Гермиона быстро оглядывается: слева пробирается, словно крадется, черный фургон с Оком, нанесенным на двери.

Сирены молчат, но остальные машины все равно его сторонятся.

Фургон медленно пробирается по улице.

Ищет. Как на охоте.

Гермиона каменеет, с ног до головы ее окатывает холод.

Теодорова стискивает ее локоть.

— Шагай, — шепчет она. — Притворись, что не видишь их.

Но тут не захочешь — увидишь. Фургон тормозит прямо перед ними.

Два Ока в серых костюмах выпрыгивают из двойных задних дверей и хватают мужчину с портфелем, который шел по правую руку от Гермионы. Совершенно обычного с виду. Его пихают к черному боку фургона; мужчина вмиг оказывается распластан по металлу, точно прилип. Затем один из Очей дергает его как-то резко и грубо, и мужчина оседает. Его подхватывают и закидывают в фургон, словно мешок с почтой; после Очи запрыгивают следом, внутрь. Хлопают дверцы. Фургон едет дальше.

Несколько секунд — и все кончено, и улица движется вновь как ни в чем не бывало.

Гермиона молчит.

Глубоко дышит и чувствует облегчение.

“Благодарю, Господи”.

“На за мной”.

“И не за Теодоровой. Что имел в виду Драко? И с чего он это взял?” 

♱ ⚤♱ ⚤♱ ⚤♱