MAYDAY // МЭЙДЭЙ

ГЛАВА ВТОРАЯ, ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ДРАКО

Он пьет чай, пытаясь подавить в себе презрение по поводу предстоящих событий этого вечера. Первой Церемонии.

— Пора, — говорит, наконец, Фэй, встречаясь с ним взглядом.

Они с ней молча идут по коридору, не глядя друг на друга; их шаг медленный.

— Я сейчас… — Драко останавливается перед самой дверью, — дай мне секунду, чтобы собраться с мыслями. 

Фэй кивает и направляется в супружескую спальню Кэрроу одна, а он прислоняется к стене, проводя рукой по волосам. Он бы не отказался от сигареты прямо сейчас. Но нет времени. Поэтому он делает глубокий вдох, выпрямляется и надевает свою лучшую маску “правильного” лица.

Малфой входит и занимает место рядом с Фэй. Перед ними на коленях стоит Амикусова.

“Как долго она уже здесь, оставленная томиться от страха?” — Вряд ли он на самом деле хочет знать.

Фэй опускает глаза в пол, как требуется, а ему разрешается смотреть, куда он хочет — это одно из “преимуществ” того, чтобы быть мужчиной в Новой Британии. Некоторая привилегия. Но сегодня его взгляд направлен перед собой — на Служанку.

Прядь темных волос выбилась из-под платка, завивается, и девушка слегка поворачивает голову, как будто чувствует на себе его взгляд. Он наклоняется в ее сторону, совсем немного, его любопытство подталкивает его ближе — пока дверная ручка не поворачивается, возвращая Малфоя к реальности. Его спина выпрямляется, а взгляд устремляется к каминной полке, как у ребенка, получившего выговор. Миссис Кэрроу входит в комнату и садится на свое место. Его желудок переворачивается, и он сильно прикусывает внутреннюю сторону щеки, даже чувствует вкус крови. Что угодно, лишь бы не думать о том, что будет дальше. 

Стук в дверь.

Лорд появляется с видом короля. Он достает из кармана ключ; открывает шкатулку, и Библия извлекается из тайника. Кэрроу цитирует Писание, после чего все домочадцы молятся, и их с Фэй отпускают.

Они возвращаются на кухню. Драко опускается на стул, а Фэй стоит в дверях.

— Давай я разогрею тебе поесть, — предлагает она, направляясь к холодильнику, но он качает головой; его желудок сводит от мысли о еде.

— Я не голоден.

— Чаю? У меня есть немного с имбирем, — предлагает Марфа.

— Может быть, тебе тоже?

Она грустно улыбается ему, кивает и подходит к раковине, чтобы наполнить чайник. 

После нескольких минут Фэй ставит перед ним кружку.

Они сидят в тишине, потягивая чай. Слишком скоро дверь наверху открывается, и звук шагов Лорда на лестнице звучит, как похоронный звон. Его желудок сжимается, и лицо Фэй отражает такое же отвращение. Голова Драко опускается на грудь; он не может здесь находиться. И тогда он сбегает. 

Он трус. Сбегает через черный ход в свою квартирку над гаражом. Не включает свет. Запускает руки в волосы и опускается на низкий подоконник окна.

Достает пачку сигарет и зажигалку. Вертит их в руке. Потом откладывает пачку, но оставляет зажигалку. Щелкает кремнем и зажигает пламя.

Малфой бы хотел, чтобы это могло сжечь тяжесть в его груди. 

Его взгляд перемещается за окно и останавливается на окне в комнате Служанки. Оно темное.

“Сколько времени занимает Церемония?” — Он пытается вспомнить, но не выходит. Исходя из обычного мужского опыта, это не должно занять больше десяти минут, ведь не будет никакой прелюдии или объятий.

Его голова откидывается к стене, Драко закрывает глаза и молится. Молитва, кажется, в последнее время не помогает ему. Может быть, никогда и не помогала, но он все равно молится… на всякий случай.

Сорок минут спустя в ее комнате загорается свет, признак жизни. Малфой испускает вздох, о котором и не подозревал, что сдерживался. Все кончено... на сегодня. 

Он трет глаза, пытаясь выровнять дыхание. Бросив взгляд на свою кровать, я подумывает о том, чтобы немного отдохнуть, но вечернее беспокойство все еще слишком сильно захватывает его. Заснуть кажется невозможным. 

Вместо этого Драко хватает сигареты и книгу, которую читает, и выходит на улицу. Ночь теплая, тихая и гнетущая. Сегодня ночью уснуть будет трудно. 

Усевшись на лестничной площадке перед своей дверью, он перелистывает страницу с того места, на котором остановился, пытаясь затеряться в строках. Но едва успевает прочесть несколько абзацев, когда звук открывающейся кухонной двери привлекает его внимание. Это Амикусова. Одетая только в легкую сорочку, с распущенными волосами, она, спотыкаясь, выходит в сад. 

Слово “ошеломлен” застревает у него в голове. Он на секунду думает, что, возможно, вызвал ее своими мыслями, подсознательно выманив ее; но она тут же сгибается пополам и развеивает любые его фантазии. Она хватает воздух ртом, словно тонет. 

Она, кажется, его не видит, но Драко все равно чувствует себя незваным гостем.

Проходит несколько долгих минут, прежде чем ее стеклянный взгляд поднимается, и Амикусова, наконец, замечает его, застывшего на месте на ступеньках с книгой в руке и наблюдающего за ней.

Ее реакция на его появление — еще один удар под дых, потому что она сперва выглядит пораженной, а затем испуганной. Как будто он часть того хаоса, который выгнал ее из безопасности комнаты. Это выбивает Малфоя из колеи.

Она делает несколько шагов назад, оборонительно приподняв подбородок.

Он поднимает обе руки, желая показать ей, что не причинит ей вреда. Но Амикусова так и скрывается в особняке, превратившись в тень. 

Он тянется за новой сигаретой.

♱ ⚤♱ ⚤♱ ⚤♱

Церемония продолжается следующие два вечера, уже без театральности, необходимой в первый раз. Пока у Служанки овуляция, Лорд продолжает насиловать ее, и каждую ночь она исчезает наверху, в хозяйской спальне. А вместе с ней исчезает и аппетит Драко — вместо того чтобы ужинать, он садится на скамейку на улице, молча ожидая, когда в ее комнате загорится свет — единственный сигнал, который у него есть, что она пережила очередной раунд мучений.

Этой ночью Церемония, кажется, тянется бесконечно. Малфой ждет, но сказываются беспокойные предыдущие ночи — его сон был сплошным ворочанием с боку на бок, — так что, конце концов, усталость побеждает, и он отключается.

Треск рации Стражей, патрулирующих улицу, будит его. Шея протестует, когда Драко потирает ее; мышцы затекли от слишком долгого сидения в одном положении.

Как долго я был в отключке?” — Он поворачивает голову из стороны в сторону, пытаясь ослабить боль, а его взгляд инстинктивно перемещается к окну Служанки. Внутри слабый отблеск света, просачивающийся сквозь занавески, и, кажется, движется тень. Его захлестывает облегчение. Иррациональное, но неоспоримое. Церемония — всего лишь одна из многих битв, которые Амикусова ведет в этом доме, но видеть ее свет, видеть, что она все еще здесь, все еще движется, позволяет ему снова дышать.

♱ ⚤♱ ⚤♱ ⚤♱

Звук шагов на лестнице отвлекает Драко от раздумий. Он поднимает глаза, ожидая увидеть Фэй, которая понесла завтрак для Госпожи, но это Амикусова. Ее глаза опущены в пол. 

За последние несколько недель миссис Кэрроу немного ослабила для нее ограничения: ей теперь разрешено посидеть тридцать минут в день в саду, и ходить за покупками в магазины. Это лучше, чем ничего, но Малфою все равно трудно не думать о ней, как о пленнице. 

Она ничего не говорит, кроме: — Благословен день, — и направляется к выходу. 

— Идешь за покупками? — спрашивает Драко. С той ночи на кухне, почти несколько недель назад, он не обменялся с ней ни единым словом.

Амикусова останавливается, уже почти в дверях, ее глаза осматриваются по сторонам, прежде чем она отвечает. 

— Да. — Мгновение она смотрит на него, прежде чем закончить их короткую беседу словами: — Мир тебе.

Их переглядки длятся недолго, на самом деле это всего лишь секунду, но Малфой видит, что она одновременно полна настороженности, интриги, беспокойства и отчаяния, отчего ему становится грустно. Он отворачивается, когда за ней закрывается дверь. И тут до него доходит, насколько она, должно быть, одинока. Ни друзей, ни союзников. И постоянный страх быть убитой. 

Драко уверен, что она понятия не имеет, но Теодорова — пара, которая выпала ей для походов в магазины, — та, от кого ей следует держаться подальше. Теодорова недавно привлекла к себе внимание Очей, ничего конкретного, но с каких это пор это имеет значение? Риски все равно велики.

 По большому счету, в Новой Британии все одиноки. Но, если повезет, возможно, найти хотя бы временных союзников. У Малфоя, например, есть Фэй, с ее язвительными замечаниями и глазами, полными слов, которые она никогда не произносит. Они мало разговаривают, и это не дружба, не совсем она, но в обновленном мире это самое близкое к ней.

У него также есть круг общения, помимо дома Лорда: другие Хранители — которые помогают ему приобретать вещи на черном рынке, благодаря которым Драко пользуется расположением своего хозяина, — и Лиза, назначенная Марфой в дома терпимости, который в тайне посещают почти все высокопоставленные лица, живущие в городе. Лиза для него близкий человек; он может поделиться с ней своим разочарованием и предательскими словами, когда они накапливаются до такой степени, что ему кажется, он вот-вот взорвется. Она подкупает тем, что готова выслушивать его разглагольствования, а затем накормить, а после затащить в подсобку, чтобы выпустить другие формы сдерживаемой энергии. То, что у них есть, — взаимно; никаких обязательств, из-за чего, кстати, иногда бывает пусто. Но в любом случае, Малфой живет, как умеет.

Он делает еще один глоток чая, но не может отделаться от воспоминаний о том, что заметил в глазах Амикусовой. Ей нужен друг. И, за неимением никого другого, она выберет Теодорову.

“Я предупрежу ее о Теодоровой. Это не мое дело, и я знаю, что любые слова могут вызвать у нее подозрения, но это меньшее, что я могу сделать, чтобы попытаться обезопасить ее”.

Малфой не может остановить Церемонии, или заставить миссис Кэрроу обращаться со Служанкой, как с человеком, а не имуществом. Но он, если подумать, может гораздо большее — уберечь ее от Очей. 

♱ ⚤♱ ⚤♱ ⚤♱

ГЕРМИОНА

Район, в котором расположены дома Лордов, находится на юге Лондона. Газоны здесь причесаны, а фасады элегантны, точно красивые фотографии из старых журналов дом и интерьер. Это — истинное сердце Новой Британии, куда война вторгается только с телеэкранов. Где-то за городской чертой, шепчутся, иногда случаются атаки и контратаки, но Кэрроу живут в полной изоляции от этого. Ничто не движется. Все застыло. И, кажется, что всегда так и было. Хотя это ложь; всего каких-то четыре года назад здесь жили врачи и адвокаты. 

Адвокатов больше нет. И больницы почти все закрыли. 

Внизу, на подъездной дорожке, заводится двигатель. В округе в основном тихо, машин мало, поэтому такие звуки слышатся очень ясно: автомобильный мотор, газонокосилка, хлопок двери. 

Порой вдали воют сирены. Но домочадцам велено их не замечать.

Мотор урчит, и Гермиона наклоняется, прижимается лбом к стеклу и смотрит вниз. Сперва снаружи не видно ни души, но потом с места водителя вылазит Драко, подходит к задней дверце, открывает ее и стоит навытяжку. Лица не видно, потому что Гермиона глядит сверху.

Немного погодя появляется Лорд. Идет к машине, горбится, забирается внутрь и пропадает, а Драко закрывает за ним дверцу.

И вдруг он задирает голову. Смотрит прямо на нее. 

Мгновение, не больше. но этого хватает, чтобы ее сердце екнуло.

 Секунду спустя машина начинается пятится по дорожке на улицу, а после исчезает за изгородью.

♱ ⚤♱ ⚤♱ ⚤♱ 

Прошло семь недель с тех пор, как она приехала в этот дом, и сейчас Гермиона чувствует, что, возможно, сможет пережить это назначение. Миссис Кэрроу… терпима, по сравнению с Долоховой. Лорд по большей части отсутствует — что всегда приятно, — а когда появляется в особняке, то не предпринимает попыток даже прикоснуться к ней, и уж, тем более, засунуть в нее свой член. 

“Пожалуй, стоит помолиться, чтобы так оставалось и дальше”, — думает она. 

И шанс выпадает ей уже через пару дней — во время обязательного посещения Красного центра. Ей предстоит помолиться. Голыми коленками на бетонном полу, конечно же, прикрытыми сверху тканью, чтобы не поощрять взгляда даже на собственную обнаженную плоть. 

Тетка Элизабет стоит у дверей, ее руки скрещены, а на поясе висит электрошокер. Тетка Лидия шагает вдоль рядов коленопреклоненных женщин, и, если они сутулятся или обмякают, хлопает им по спинам, по ногам, по локтям или задницам деревянной указкой. Она хочет, чтобы их головы склонялись как полагается; ступни были вместе, пальцы напряжены, локти под верным углом. Гермиона думает, что все дело в эстетике: Тетка Лидия желает, чтобы они выглядели, точно вытесанными на надгробье. Но сама Тетка говорит, что дело в высокой ценности напряжения мышц: — Даже капелька боли, девочки, отлично прочищает сознание.

Молиться требуется о том, чтобы стать достойными и наполниться — милостью, любовью, самоотречением, семенем и детьми.

— Благословен Ты, Господь, Царь вселенной, за то, что Ты не создал меня мужчиной…

— О, Господь, позволь плодоносить…

— Умертви мою плоть, дабы умножилась я. Дай мне осуществиться…

Некоторые девушки кажутся искренними, когда впадают в экстаз уничижения. Некоторые стонут или плачут.

Гермиона же сидит дальше всех, у окна, и она даже не закрывает глаз. У нее снаружи и в голове — одинаковая тьма. Или свет. Смотря с какой стороны смотришь.

“Отче, я бы хотела, чтобы ты сказал мне твое Имя — ну, то есть, настоящее. Но и Ты сойдет, надеюсь”.

“Я бы хотела знать, что Ты задумал. И, прошу Тебя, помоги мне пережить это”.

“Хотя, может, Ты тут и ни при чем; я ни секунды не верю, что Ты так и планировал — все, что здесь творится”.

“Хлеба насущного мне хватает, так что не стану Тебя на это отвлекать. Основная проблема не в этом. А в том, чтобы каждый день запихивать его себе в глотку”.

“Это как-то совсем нереально — вот так с Тобой разговаривать. Теперь часто. Но, как со стеной беседуешь. Хорошо бы Ты ответил. А то я совсем одна”.

“О, Господи. Это не шутки. Господи, зачем мне жить дальше?”

“Каждую ночь, ложась в постель, я думаю, что утром проснусь в нашем с Роном доме и все будет как прежде. Но до сих пор я снова и снова просыпаюсь в кошмаре”.

Она не может справиться, на глазах выступают слезы, и никуда от них не деться — память так ясно рисует перед ее глазами лицо Рона, что хочется взвыть в голос. 

Не желая быть наказанной, Гермиона шмыгает носом и торопливо вытирает лицо рукавом. Девушка, сидящая возле нее, косится, но ни одна, ни другая Тетки, к счастью, не замечают.

“Господи, если Рон мертв, то прими его в Рай; пусть он покоится с миром… Вместе с моей девочкой…”

♱ ⚤♱ ⚤♱ ⚤♱ 

После завтрака Гермиона берет у Фэй талоны с изображением того, на что их можно обменять: дюжина яиц, кусок сыра, стейк... Она сует талоны в нарукавный карман “на молнии”, где хранит свой пропуск.

Ночью лил дождь; трава по сторонам мокрая, в воздухе сырость. Машина Лорда припаркована на дорожке; Драко моет ее. Машина очень дорогая; разумеется, черная — цвета престижа или погребения. Он нежно оглаживает ее замшей. Как женщину.

Услышав шаги, Хранитель поворачивается и смотрит на нее. Гермиона выдерживает взгляд. 

А затем он подмигивает.

Она быстро опускает голову, отворачивается и шагает дальше.

“Зачем он это сделал?”

Гермиона открывает ворота и затворяет их за собой, глядя в землю, не назад. Не на него. Тротуар — из красного кирпича. 

На углу улицы она останавливается. И ждет. На удачу — не долго. Девушка-двойняшка в точно таком же красном платье до пола и белоснежном платке появляется в поле зрения; сперва ботинки, потом — по мере того, как Гермиона поднимает взгляд, — выше и выше. Глядит в лицо — да, это она, ее спутница последние две недели. Двойняшку зовут Теодорова, и больше Гермиона почти ничего о ней не знает. Она чуть пухлее Гермионы, голубоглазая. Ходит скромно, опустив голову, словно дрессированная.

Неизвестно, что случилось с предыдущей. Гермиона не спрашивает, поскольку не хочет знать ответа. А может, его и не будет вовсе. Скорее всего.

Однажды предыдущая просто не появилась, а на ее месте возникла эта. 

— Благословен плод, — говорит Теодорова. Так у Служанок принято здороваться.

— Да разверзнет Господь, — произносит Гермиона. Так нужно отвечать. 

И они вместе идут мимо домов к центру города. Служанкам разрешается ходить только парами. Официально ради их безопасности, хотя Гермиона и считает, что это абсурд.

“Правда в том, что она шпионит за мной, а я за ней”. — Если что-то случится во время прогулки с одной, расплачиваться будет другая. 

— Я слышала, война протекает хорошо, — привычно заводит Теодорова.

— Хвала.

— Нам ниспослана хорошая погода.

— И я с радостью ее принимаю.

— День прошел, и мы вновь поразили мятежников.

— Хвала. — Гермиона не уточняет, откуда она знает. — Кто они были?

— Преступники веры. У них была база за Нортлендскими холмами. Наши доблестные Стражи выкурили их оттуда.

— Хвала.

Часто Гермионе хочется, чтобы Теодорова, наконец, просто замолчала, и дала ей возможность мирно прогуляться. Но в это же время она жаждет новостей, любых новостей; даже вранье наверняка что-то значит, если правильно его проанализировать.

Они подходят к первой заставе — сооруженной посреди улицы ограде. По обочинам стоят люди с автоматами. Возле узких ворот — два Хранителя с вышивкой на груди прямо на сутанах — скрещенные мечи, а над ними белый крест. 

Хранители — не солдаты; их направляют почти на любую работу по решению правительства: кто-то приквартировывается в услужение к конкретному Лорду, кто-то вот так дежурит, неся полицейскую службу, а кому-то не везет и он выполняет какую-нибудь грязную работу.

Говорят, что многие Хранители — тайные Очи.

Эти двое очень молоды и отдают им с Теодоровой честь — прикладывают два пальца к виску. Не так, словно это дуло. Служанкам полагаются эти знаки внимания: это уважение — такова природа их службы.

Гермиона извлекает свой пропуск, подает его, так же как Теодорова, и один из Хранителей вбивает их номера в Компостер.

После для них открывают калитку для пешеходов, и они идут на главную улицу, где движение живее. Мимо едут машины — в основном черные, еще серые и коричневые. Идут женщины: одни в красном — Служанки, другие в тускло-зеленом — Марфы, третьи в полосатых платьях разных цветов — опознавательных нарядах бедняцких женщин. Их называют Эконоженами; этих женщин не разделяют по функциям, им приходится все делать самим: и ублажать мужа, и вести хозяйство и рожать, если могут.

Жены Лордов по улицам пешком не ходят. Перемещаются только в машинах.

Они идут в переулок, где под деревянной вывеской «Молоко и мед» распахнута дверь. Внутри другие Служанки, очередь, все ждут парами.

Те, чья очередь подошла, через прилавок отдают талоны двум мужчинам-Хранителям. Почти никто не разговаривает, но слышно шуршание, и женские головы украдкой поворачиваются: здесь, в магазинах, можно встретить знакомых — по прежним временам или по Красному Центру. Увидеть знакомое лицо — уже радость; теперь сложно представить, каково это было — дружить.

Теодорова головой не крутит. Стоит безмолвно, очи долу.

Спустя время входят две женщины, обе в красном, и у одной под свободным платьем победоносно распухший живот. Служанка беременна. В магазине тут же начинается шевеление, шепотки, хоровой выдох.

Женщины шепчутся почти вслух, до того разволновались.

— Кто это?

— Рабастанова? 

— Нет. Уолденова.

— Зачем она пришла? — шипит чей-то голос рядом. И Гермиона согласна: настолько беременным не обязательно выходить, их освобождают от посещений магазинов. Она могла бы остаться дома. И к тому же ей опасно быть на улице — за дверью ее должен ждать Хранитель, служащий ее Лорду: она теперь — носительница жизни, а значит, стала ближе к смерти, и ей нужна особая защита.

Уолденова сияет, она цветет, наслаждается каждой секундой.

— Тихо все, — говорит Хранитель за прилавком, и голоса замолкают, будто у пристыженных школьниц.

Очередь доходит до них с Теодоровой. Они отдают талоны, и один Хранитель вбивает их номера в Компостер, а другой выдает покупки — молоко и яйца.

Когда они идут к двери, Гермиона заглядывается на гигантский живот беременной. Рууки Уолденовой лежат на животе, будто защищая его или что-то из него вбирая — тепло и силу.

Во «Всякой плоти», вход в которую помечен большой деревянной свиной котлетой, болтающейся на двух цепях, продают мясо, курицу и рыбу. Здесь очередь меньше: мясо дорогое, и даже Лорды едят его не каждый день. Теодорова, однако, берет стейк — уже второй раз за неделю, и Гермиона делает в уме пометку, что после нужно будет непременно рассказать об этом Фэй — Марфы любят такие новости. Им очень любопытно, как ведутся дела в других домах; эти мелочные слухи дают им повод для гордости или недовольства.

Гермиона берет цыпленка, завернутого в вощенку и стянутого бечевкой, после чего они выходят на свежий воздух. 

— Прогуляемся мимо церкви? — спрашивает Теодорова благочестиво.

— Хорошо. — На самом деле Гермиону интересует совсем не церковь… 

Справа улица, которая привела бы к реке, если б можно было пройти. Еще там футбольное поле — Гермиона помнит, — теперь там проводят Мужские Избавления. Если пойти прямо, то прошагаешь к станции метро; все еще работающему. Но Служанок в него не допускают.

Церковь маленькая, одна из первых, что возвели в Лондоне сотни лет назад. Ее больше не используют, заколотили. Но надгробия на церковном дворе — выветренные, разъеденные — в порядке. Memento mori. Помни о смерти. 

Теодорова склоняет голову, будто молится. Она всегда так делает.

“Может, — думает Гермиона, — у нее тоже кто-то умер? Мужчина или ребенок?”

Они отворачиваются от церкви, и тогда могут видеть то, ради чего Гермиона соглашается на этот маршрут: Стена.

На Стене болтаются шесть новых тел — повешенные, руки связаны спереди, головы в белых мешках склонены на плечи. 

Гермиона смотрит на трупы. Никто ее не останавливает. Наоборот, они затем и висят на Стене. Чтоб их увидело как можно больше народу, они порой висят по несколько дней, пока не появится новая партия.

Висят они на крюках. Для этого крюки вмонтированы в кирпичную кладку. Не все крюки заняты.

У каждого убитого на шее плакат — надпись, за что казнен.

Эти трупы полагается презирать и ненавидеть. Но Гермиона так не чувствует. В ней только пустота. И облегчение, потому что среди них нет Рона. На этот раз.

Теодорова содрогается. Гермиона поворачивает голову. Та — плачет. 

“Может, она кого-то из них узнала?”

♱ ⚤♱ ⚤♱ ⚤♱