Любовная аритмия

Глава 30

 «У меня нет ничего, как оказалось. Ни дома, ни семьи. Есть жилище, в которое мне не хочется подниматься. Я сижу в машине у подъезда и не могу заставить себя выйти. Не могу прийти в себя после встречи с ней. Она совсем другая. Почему я не встретил ее раньше? Я даже не знал, что можно так любить. Что я могу ей дать? Ничего. Ровным счетом ничего. Могу только навредить, сломав ей жизнь. Я уже сломал и свою жизнь, и жизнь дочери, и жизнь Леси. А вдруг и она не будет со мной счастлива? Вдруг пожалеет? Вдруг вообще не рискнет? Я стараюсь не видеться с ней часто, придумываю предлоги, чтобы не встречаться. Боюсь ей надоесть. В последний раз она смотрела на меня совсем другими глазами и вела себя совсем по-другому. Была расслабленная и раскованная, уверенная в себе. Она перестала меня стесняться. Перестала следить за тем, как выглядит со стороны. Она смотрела на меня внимательно, как будто изучала. Как будто видела впервые.

– У тебя щетина. Ты не брился, – сказала она.

– У меня всегда была щетина, – ответил я.

– Разве? – удивилась она.

– Ты просто посмотрела на меня другими глазами.

Совсем скоро она будет замечать мои недостатки и складывать их на чашу весов. Уже замечает… Я обещаю перезвонить через пять минут, и эти пять минут она сидит и ждет с телефонной трубкой на коленях. Я заматываюсь и забываю. Перезваниваю через час, когда для нее ожидание становится невыносимым. Я это чувствую, но пытаюсь отшутиться. Она, просидевшая час как на иголках, не понимает, как я могу шутить. Я проезжал мимо ее дома – сам не понял, как там очутился. Позвонил и попросил ее выйти на две минуты – просто чтобы увидеть и поехать дальше. Мне казалось в тот момент, что если я ее не увижу, то никуда не доеду. Буду кататься по Кольцевой и думать о ней. Она выскочила, я ее поцеловал и уехал. Она стояла и смотрела мне вслед. Она думала, что я над ней смеюсь, издеваюсь. Я знаю, когда ей что-то не нравится – она морщит лоб и уголки губ опускаются вниз. Она думает, что я этого не замечаю. Я все вижу. Вижу, когда она уставшая, когда озабоченная, когда мыслями вся там, дома, с Мусей, а не со мной. Вижу, когда она хочет что-то спросить, но сдерживается. Вижу, как она смотрит – умоляющими, несчастными глазами и ждет от меня того, чего я дать ей не могу. Не имею права. Не смогу. Она мне не верит.

Когда недостатков наберется много, чаша перевесит, и она меня бросит. Нет, она не умеет бросать людей, не умеет делать им больно. Она предложит мне остаться друзьями. Ей будет больно, каждую минуту. Но мне будет больнее. Я не выдержу. У меня остановится сердце. Я не хочу давать ей возможность узнать меня до конца. Узнать, разочароваться и вычеркнуть из жизни. Я хочу ее хоть иногда, урывками, видеть, целовать, держать за руку. Мне этого достаточно. Лишь бы она была. Лишь бы ей было хорошо. Лишь бы она не страдала».

Артем, как и Татьяна, жил в состоянии постоянного стресса. Драйва. Благодаря ей он вдруг захотел стать другим, похожим на нее – терпимым, терпящим, понимающим. Он хотел быть лучше, хотел исправить ошибки, которые совершил, хотел, чтобы у него было все правильно.

Артем впервые со смерти отца позвонил сестре, поддавшись секундному душевному порыву. Он только что высадил Татьяну около ее дома и сидел в машине – ему хотелось что-то сделать. Что-то хорошее, настоящее. Тоска сжимала сердце. Он задыхался. Даже открыл окно, чтобы вдохнуть воздух полной грудью. Вдохнуть не мог – было больно и колко. Он набрал номер сестры – сделать хотя бы полшага навстречу.

– Привет, как дела?

– Нормально. Чего звонишь?

– Просто так.

– Ты просто так никогда не звонишь. Случилось что?

– Нет, просто хотел узнать, как твои дела.

– Нормально у меня дела. Это все?

– Наверное, да.

– Тогда пока.

– Пока.

Она имела полное право так с ним разговаривать. Ему всегда было плевать, как ее дела, он никогда ей не звонил без причины.

Сестра – он ее называл всегда именно так, «сестра», без имени, – была сводной по отцу. Родная кровь, с одной стороны, с другой – совсем чужой, чуждый ему по внутреннему устройству человек.

Он так и не смог простить отца ни тогда, в детстве, ни потом, когда стал взрослым, хотя папа говорил ему фразу – банальный штамп, который всегда повторяют взрослые детям, когда им нечего сказать: «Ты вырастешь и все поймешь».

Только сейчас, после смерти отца, после встречи с Татьяной, Артем стал не то чтобы понимать отца… У него прошла злость, с которой невозможно было совладать. Когда он разговаривал с сестрой, злость, как змея, поднимала голову и обвивала кольцами сердце. Когда он не видел и не слышал сестру, злость забиралась в дальний угол, устраивалась в кровеносном сосуде и засыпала. Но он ее чувствовал – по пульсу, дыханию.

Артем бросил телефон на сиденье и опять попытался глубоко вздохнуть, но, задохнувшись, закашлялся. Он завел машину и поехал на кладбище. В тот момент он хотел себя добить, сделать больно, невыносимо, чтобы «критическая масса» горечи накопилась и прорвалась наружу и стало бы хоть чуть-чуть легче.

Так делают страдающие бессонницей люди – изнуряют себя, чтобы от усталости забыться хотя бы на короткое время.

Могила была ухоженной, чувствовалась рука сестры. Артем поморщился, увидев букет искусственных розочек в вазочке и заляпанный воском подсвечник. На могильном камне была витиеватая надпись: «Помним, любим».

«Про помним – это точно», – подумал Артем.

Он действительно хорошо помнил тот год. Ему было пятнадцать. Отец плохо себя чувствовал, думали – невралгия, переутомление. Мама капала ему капли по часам и давала таблетки, следила, какие до еды, какие после. Отец чуть что ложился и начинал тихо постанывать. Мама бегала вокруг кругами с озабоченным лицом. Тогда им обоим было не до Артема.

Вообще-то им всегда было не до Артема. Он думал, что мама больше любит отца, чем его, – так бывает в семьях, когда супруги сосредоточены друг на друге, а дети – ну дети, но они не смысл жизни, не главное, а главное – двое родителей.

Ими, родителями Артема, всегда восхищались, завидовали – их любовь, взаимное обожание, трепетное, нежное отношение друг к другу притягивали посторонние взгляды. Они шли по улице, всегда держась за руки. Он делал ей комплименты, она смущенно и счастливо улыбалась, как на первом свидании. Артем часто оставался один по вечерам – отец с мамой ходили в ресторан, в театр или просто прогуляться по парку. Они хотели побыть вдвоем, им никто не был нужен. Артем с подростковой категоричность считал, что и он им не нужен. Если он пропадет, исчезнет, эти двое даже не заметят его отсутствия. Собственно, так оно и было. Артем однажды задержался у друга в гостях и пришел поздно.

– Ой, а я думала, ты давно спишь, – сказала мама. Они с отцом, судя по всему, недавно вернулись и пили на кухне чай.

Артем хотел, чтобы в его семье было все, как у других, чтобы мама обзванивала его одноклассников, нервничала и дергалась от каждого звука на лестничной клетке, а папа отругал по-мужски. В тот вечер никто не заметил, что его нет дома. Никто не переживал. Им было наплевать. Они спокойно пили чай, не обращая внимания на то, что на вешалке нет его куртки и в коридоре – ботинок.

Даже день рождения Артема был не его, а маминым праздником. Отец приносил цветы, подарки для Женщины, Которая Родила Сына. Артем внешне был похож на маму, а не на отца. И даже этот факт не заставил отца любить его, хотя бы за эту похожесть.

Артем злился на маму, но считал, что она не виновата. Она бы любила сына, если бы не муж. Отцу Артем хамил. У них всегда была внутренняя битва за маму, за ее внимание. И отец всегда побеждал в этом немом, холодном, многолетнем необъявленном сражении.

Артем считал, что папины болячки – фигня, выдумка. А вот маме действительно плохо. Она быстро уставала, но не давала себе возможности полежать, отдохнуть – крутилась вокруг отца. Она иногда морщилась от боли, выпивала сразу две таблетки анальгина и бежала к отцу или на кухню – приготовить ему обед, налить чаю, положить на десертную тарелку печенюшку, две конфетки, сухарик или баранку – все, как он любил. Мама таяла на глазах – у нее пропал аппетит, остались одни глаза. Папе нравилась такая ее болезненная худоба, он говорил, что она стала совсем тоненькая, как в юности, и мама счастливо улыбалась. Она водила его по врачам. Только один из «светил» сказал, что из двоих супругов в помощи нуждается именно мама. Но она обиделась, рассердилась, не сдержавшись, накричала на врача и увела отца к другому, который говорил то, что она хотела услышать – отцу нужна операция на сердце. Тогда он будет жить долго и счастливо, а если не сделать – то это большой риск. Может так прожить еще много лет, а может умереть в один день. Мама делала испуганные глаза и начинала тихонько плакать. Отец ложился на диван и страдал.

– Мам, все будет хорошо, – говорил Артем, – не плачь.

В один из вечеров он подошел к ней и попытался обнять. Так, по-мужски. За плечи. Чтобы она поняла, что не одна, что есть он, сын. Это длилось несколько секунд – мама обмякла и положила голову ему на грудь. Артем боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть это чувство. Из другой комнаты позвал отец. Мама подскочила, сбросила с себя руку Артема и побежала на зов. В этот момент Артем почти ненавидел отца.

Его прооперировали. Мама жила в больнице, спала рядом, приезжала домой, варила бульон, вяло и без интереса спрашивала Артема, ел ли он и как у него дела. Артем рассказывал про школу, видя, что мама его совсем не слушает, что мыслями она там, в больнице, с отцом. Он быстро заканчивал рассказ, состоящий из бессмысленных фраз, и она с облегчением уезжала. Тогда он был даже рад, что так все сложилось. У него в распоряжении осталась пустая квартира – чего еще желать подростку? И даже чувство вины его не посещало. Наоборот, он хотел, чтобы отец подольше полежал в больнице. Поэтому, когда мама сказала, что его скоро выпишут, Артем ляпнул:

– Уже? Так быстро?

– Как ты можешь так говорить? – ахнула мама.

Продолжение следует...

Автор рассказа: Маша Трауб

Время выхода рассказа ежедневно в 15.00 и 19.00 МСК.