Любовь на ранчо
KikaРанчо «Ред Булл» в Аризоне было настоящим испытанием для избалованных юнцов, которых родители отправляли «на перевоспитание». Шарль Леклер, худший пианист Парижа, кутила и любитель шелка, прибыл сюда в наручниках, проклиная всё на свете.
Его встретил ковбой по имени Макс Ферстаппен. Высокий, загорелый, в пыльной шляпе и с таким презрением во взгляде, что Шарлю стало одновременно страшно и почему-то очень весело.
— Значит, этот мальчик будет жить в моей хижине? — Макс окинул Шарля ледяным взглядом. — Он сломается через три дня.
Но Шарль, как только увидел, как Макс загоняет мустанга, забыл про Париж. Широкие плечи, уверенные руки, золотистый закат на скулах. Шарль влюбился с первого удара копыт о землю.
Макс же относился к нему, как к забавной, но раздражающей помехе. Шарль путался в веревках, боялся коров и называл седло «этой неудобной штукой».
— Если ты такой нежный, — однажды усмехнулся Макс, подводя к нему высокую кобылу по кличке «Буря», — может, научишься хотя бы держаться в седле?
— Только если ты будешь держать меня, — с самым невинным видом ответил Шарль, и Макс впервые смутился, хотя и скрыл это за рычанием.
Они начали тренировки. Каждое утро Макс стоял сзади, поправляя Шарлю спину, и каждый раз его ладони задерживались на талии «парижского цветочка» чуть дольше необходимого.
— Спина прямая. Не сжимай коленями, как любовника, — бросал Макс, и Шарль, краснея, шептал в ответ: — Обещать ничего не могу.
Кульминацией стал третий день. Макс велел Шарлю пустить лошадь галопом. Шарль, отчаянно желавший произвести впечатление, чересчур резко дернул поводья. Лошадь взвилась на дыбы. Шарль с криком полетел вниз.
Мир перевернулся, но удара о землю не последовало. Макс, оказавшийся невероятно быстрым, подхватил его в воздухе. Но они оба рухнули в мягкую пыль загона. Шарль приземлился так, что его бедра прижались к бедрам Макса, а нос уткнулся в шею ковбоя.
Повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием. Шарль чувствовал, как быстро бьется сердце Макса под его ладонью. Макс не убирал руки с его поясницы.
— Ты идиот, — хрипло выдохнул Макс, но в его глазах больше не было презрения. Там горело что-то темное, голодное и совсем не ковбойское.
— Но ты меня поймал, — прошептал Шарль, не пытаясь встать. — Специально ждал, когда упаду?
— Заткнись, — сказал Макс и вместо того, чтобы оттолкнуть, вдруг уткнулся лбом в лоб Шарля.
С этого момента флирт превратился в огонь. Они чинили ограду, и Макс нарочно передавал Шарлю молоток, касаясь пальцев. Шарль кормил Макса в столовой печеньем, облизывая крошки с его губ. Однажды ночью, глядя на звезды из общей постели (в хижире была одна кровать — «случайно»), Шарль прошептал:
— Я никогда не хотел ковбоя. Но ты…
— Ты никогда не хотел избалованного принца, — перебил его Макс, переворачивая Шарля на спину и нависая сверху. — Но посмотри на нас.
Их первый поцелуй был соленым от пота и пыли, колючим от щетины Макса и сладким от губ Шарля.
Кульминация чувств случилась во время вечерней прогулки. Они ехали рядом по бескрайней прерии, озаренной багровым солнцем. Шарль остановил коня.
— Макс. Я должен сказать. Это безумие. Я ненавижу коров, меня укачивает в седле, и я хочу домой. Но без тебя мой дом — пустыня. Я люблю тебя. С того самого удара копыт.
Макс долго молчал. Потом спешился, подошел к Шарлю, стянул его с седла прямо в свои объятия и поцеловал так, что у мустангов подкосились ноги.
— Ты был прав в первый день, — прошептал Макс, отрываясь от его губ. — Ты сломал меня. Навсегда.
А через месяц в Париж улетали двое. Один — счастливый, загорелый и наконец-то понявший, зачем нужны седла. Второй — улыбающийся, без шляпы, но с твердым намерением купить самую быструю лошадь в пригороде.
И мама Шарля так и не поняла, почему её сын после «исправительного ранчо» стал благодарить их со слезами на глазах.