Любовь как болезнь

Этот текст я воспринимаю как автотеорию, в связи с чем не претендую на полноценное философское высказывание и тем более на вразумительную теорию. Я не академик, я просто девочка, и это просто моя колонка Кэрри Брэдшоу, также известная как #девчачьи_радости. 

1.

В "Болезни как метафора" Сьюзан Сонтаг пишет о том, что названия болезней не упоминаются всуе, потому что они наделены магическим смыслом. Если ты скажешь об этом вслух, случится что-то страшное. Потому что, как о том говорил Лакан, язык замыкается в самом себе, будучи не в состоянии полностью выразить картину вещей, рождая тем самым Симптом, приводящий нас к невозможности говорить о нем. Так же и называние вещей своими именами в романтической любви считается моветоном. Все принято прятать за символами, намеками, ухмылками, жестами. И в этом, конечно, тоже есть своеобразная магия. Однако она не отменяет присутствие тупика, в который нас завела эта практика в современной культуре романтической любви и отношений. 

Любовь часто ощущается как какая-то патология. Раскалываются твои голова, сердце и душа, когда вы целуетесь, мир кажется взорванным и разделенным на части. Мы часто говорим о «сердечных ранах», используем такие слова как «любовь сразила». Вспоминается строчка из песни группы Iowa: «Я заболела тобой». Все это катализируется благодаря бесконечным советам и представлениям о «нормальных» отношениях, что есть ред флаг, а что грин флаг и прочие гадости. Терапия предлагает тебе различные формы «излечения» (популярного в англоязычном пространстве слова «healing») от «любовных ран», превращая любовные страдания и любовную болезнь во что-то неправильное, атавизм, от которого нужно избавиться. Ты тем временем ненавидишь себя за эту невозможность отпустить, «излечиться», двигаться дальше, и в то же время упиваешься этим ощущением катастрофы, фиксируешься на нем. 

В той же оптике преподносится идея о том, что «тело все знает». То есть физиологические реакции определяют твои истинные чувства. Мое тело неуправляемо, не подвластно мне, оно не ведает ни хорошего, ни плохого. Мне не знакомо физическое спокойствие в любви, даже если она по всем меркам психотерапевтического дискурса «здоровая», без насилия и поджидающей на углу опасности. Все, что я испытывала с первых же моментов, обладало взрывоопасной силой, которая утягивала в болото чувств. И, возможно, это только моя проблема, но мне кажется, что люди, которые оказываются в спокойствии, пребывая в романтическом чувстве, что-то упускают или что-то себе не договаривают — интенсивность может быть меньше, но суть та же. 

При этом я не говорю о любви как о безумии, как это частенько делают философы (например Ролан Барт во «Фрагментах речи влюбленного»). Конечно, нельзя не видеть в этом особое помутнение рассудка. Но даже сейчас, когда я пишу это, мой организм содрогается и приливает тревога, физиологическое берет верх над моим рациональным спокойствием. Моя голова не видит страха и беспокойства, она чиста. Но мое тело рикошетит в бессознательное, невыразимую болезненность любви. 

2.

Любовь переживается как грядущая смерть. В недавно вышедшей песне Wet Leg, пост-панк / инди-рок группы из Великобритании, под названием «CPR» была строчка: «Is it love or a suicide?» («Это любовь или суицид?»). В другом их треке «Being in love» в куплете поется следующее: 

I lost my appetite

I cannot sleep at night

I cannot concentrate

I do not feel too great

The world is caving in

And I'm kinda struggling

But I kinda like it

'Cause it feels like being in love

У меня пропал аппетит

Я не могу спать по ночам

Я не могу концентрироваться

Я чувствую себя не так уж и хорошо

Мир рушится

И мне вроде как тяжело

Но мне это вроде нравится 

Ведь это ощущается как влюбленность

В этом могла быть эмансипаторная сила перехода в альтернативное состояние полусмерти-полужизни. И, конечно же, Эрос и Танатос ебутся в жопу. Но трансгрессия в данной ситуации неполноценна: ты прикована к земле, связанная своим телом, даже если любовное чувство возносит тебя в высшие материи. Ты живешь в вечном ожидании конца, как раковые больные, отсчитывающие дни до приблизительного времени своей смерти. Тело признает этот страх. Только в отличие от смерти от рака, смерть от окончания любовной близости не освобождает, но еще больше зацикливается на самом факте этого конца. Выход в ремиссию возможен, но это никогда не полное излечение — болезнь любви всегда может вернуться.

Хотя истории в духе Тристана и Изольды, Ромео и Джульетты приводят нас к идее о том, что любовь смертельна и губительна, куртуазность слабо соотносится с реальностью, как минимум потому, что она произвелась на свет искусственным путем в качестве акта, простите, биополитики: необходимо было контролировать институт брака и рыцарей. Потому что брак заключался из экономических соображений, чувства в нем большую часть времени игнорировались, а идея адюльтера превращалась в романтический концепт недостижимости, который должен был компенсировать отсутствие романтики в браке. Тем не менее такая любовь существовала по строгим законам, где воспрещалась физическая связь. Культ Прекрасной Дамы добавлял в жизнь фатальность и сказочность, на деле существуя для дисциплинирования. В наше время умереть друг за друга уже как-то, извините, не круто, это называется созависимостью :)

3.

Влюбленная пара оказывается в изоляции, когда мир вокруг них не существует и они замкнуты в этой линии Двух, где есть шарик речи, прыгающий из стороны в сторону, не выходящий за границу возлюбленных. Мне напоминает это санатории, куда помещали туберкулезников, изолированных от мира, где они находились только среди себе подобных и откалывались от внешней реальности, замкнувшись на своем симптоме. 

Сейчас таким вакуумом стали дейтинговые приложения. Это уже не любовь как болезнь, это болезнь, выдающаяся за любовь. То, что я называю «синдромом твинби» (по названию одного из, кажется, самых популярных приложений для знакомств в русскоязычном пространстве) — невозможностью перестать листать анкеты, в ожидании лучшей пары, идеального мэтча. Ситуация натуральной зависимости, высасывающей из тебя душу и время. Прирастание к симулякру, к экрану. А самым страшным в такой ситуации является отсутствие Другого, к которому можно обратить свой внутренний взгляд. Есть только невидимое множество потенциальных Других, но они не отражаются, поэтому ты становишься Нарциссом, влюбляясь в красивого юношу, который на самом деле является всего лишь твоим отражением. Поэтому есть острая необходимость в том, чтобы полировать свою анкету в приложении до блеска, но не чтобы другие, увидев ее, влюбились в тебя, а чтобы ты смог полюбить самого себя. Это лепрозорий для одиноких и влюбленных во все и ничто одновременно. Там ужасно стерильно. 

4.

Мы боимся любви, как ядерной угрозы (хотя, учитывая нынешнюю геополитическую обстановку, любви мы боимся даже больше). Мы боимся болеть, потому что это неудобно, это разрушает выстроенную реальность, вызывает онтологическое беспокойство. Тем более из-за любовной болезни нельзя взять больничный. Мы придумываем курсы по восстановлению после брейкапа, появляются всякие ред-пилл братки типа Маркаряна и Тейта, которые буквально предлагают нам таблетки от нашего любовного смога. Мы рассчитываем риски, пытаясь рационализировать нашу болезнь, дисциплинируем себя. 

Оксана Тимофеева писала: «Психическое расстройство — это несостоявшаяся любовь». Мой друг недавно сказал мне, что мои бесконечные попытки показаться независимой и убедить других в том, что я «не для всех» и что немногие способны меня полностью понять, произрастают из подавленной любви. Когда ты болеешь, ты всегда уязвим, тебе сложно полностью отвечать за себя. Я заталкиваю свою болезнь глубоко внутрь, прячу ее за слоями иронии и абсурда, но от этого мой симптом только возрастает. Поэтому мое тело отвечает ощущением неопознанной, но сковывающей тревогой. Я клинически больна любовью. И, вероятно, это не лечится.

Это может звучать очень тоскливо, но в этом есть какая-то извращенная красота жизни.