Любовь

Мне стыдно признаться, но мы -апостолы, самые важные и любимые Христом звериные дети, - пользуемся его сном и услужливостью ночного неба, которое темнит наши грустные лица: каждый из нас ночью не спит или хотя бы раз не спал, а думал.

Думал о том, что было, происходит или случится с нами потом.

Я своими глазами видел, что Ворфоломей сидел за кухонным столом (После он рассказал, что резал хлеб. Тем же утром я лично резал единственную буханку в нашем доме). Я видел, что Иуда уходит куда-то, хоть он и никогда не покидает свой пост - левая дальняя ножка у кровати Христа, куда он впивает свои пальцы и дремлет, но никогда не спит. Что до Фомы, я мечтаю своими руками избавить его от тревог, но его взгляд заливается ненавистью, когда я рядом в те мгновения, когда его голубиные перьевые реснични слепаются от слёз.

Выдох не дарит желаемого облегчения, но именно с ним у меня выходит "я тебя люблю" и пустеющий взгляд на небо. Мне так стыдно, что я теперь там же, где видел братьев; Я считал, что они поступают неверно, но теперь я и сам здесь.

А если Он увидит? Разлюбит ли он меня?

А любит ли Он меня вообще?

Блеск ночных звёзд очень тёплый, несмотря на то, что он ослепляет меня. Кто-то проделал в персидском шёлке кругленьких дыр и положил в них влюблённых ангелов - так я объясня Фоме существование звёзд. Он смеётся - я же без выдоха, а улыбкой, мысленно произношу "я тебя люблю". Звёзды мерцают (ангел захохотал) и переливаются (перевернулся на другой бок), напоминая мне почему-то огни в глазах моей матери.

Впрочем, я мечтал их не вспоминать. Эта мысль только всё усложняет. Особенно с Фомой.

-Оно сегодня бесподобное, правда? Как же сильно Господь любит тебя, раз создал его сегодня, именно тогда, когда ты не захотел спать, таким прекрасным.

Я опешил и умолк в своих красноречевых мыслях. Мне было страшно. Я не стал отвечать. И я знал, что ему будет неприятно от этого, но не мог заставить язык показаться.

-Матфей, мой возлюбленный брат. Я так рад видеть тебя. Но что тебя привело?

"Я знаю, он простит меня за ложь, но мне жаль, что я вынужден солгать".

-Я потерял...Свои черновики. Думал, что оставил их здесь.

-Что с твоей мамой?

"Было глупо надееться, честно говоря".

-Я не...Христос, я люблю тебя, очень люблю (Я нагрешил и сказал это омерзительно уставшим голосом, будто для меня великая мука говорить с Ним), но я не хочу.

И я совершил ещё большее зло: я попытался уйти.

-Ты прав.

-Ты прав, она не любит тебя.

И ноги больше не ступают по траве - сопнут в зловонной тине - это не может быть реальностью, это злой кошмар. Я обернулся и меня заслуженно ударили жёлтые вспышки грозы из всё ещё кругленьких глаз, которые пару моих морганий назад танцевали голубыми морскими нимфами.

-Что?

-Ты ведь об этом думаешь, когда вспоминаешь её? Звёзды кричат тебе про огонь в её зелёных глазах, который пропал сразу после твоего рождения.

Сердце сжимало, будто Он напрягал кулаки у пояса вовсе не для эмоциональной окраски повествования.

-...Только вот правда в том, что ты не виноват. У тебя жестокий отец. Он плохой зверь. Мне жаль, что твоей матушке не даровано свободы от него и она забыла, что значит любить...пока что.

-...А она...?

-Вспомнит, да.

-И...?

-Скоро.

-...А...?

-И после этого она найдёт в себе силы любить тебя. Опережу тебя: да, несмотря на то, что ты считаешь, что разочаруешь её своей бездетностью. Матфей, любовь моя, как может быть мать не рада тому, что её ребёнок влюблён? Как отец может горевать по тому, что его дитя любит другое своё дитя, как его самого?(Указывает себе в грудь). Не согрешаешь ты, как думаешь. Нет причины бояться и убегать от меня.

Он распахнул руки, которые я тут же занял. Мех его тёплый, а дыхание его отражается на каждом дереве в округе. Мне стало хорошо, неясная тоска отпустила.

-Неужели тебе правда всё равно, что в моём сердце подле тебя не женщина, а мужчина?

-Мне есть дело до всего: до птицы, что учится летать; до исцарапанного льва, что учится доверять; до собаки, что ищет свой дом; до осла, что ищет себя, но...Да, эта мелочь мне и вправду равнодушна. Ты озаряешь моим теплом моего брата, моё дитя, так зачем мне гневаться?

-Ты...Ты ему не расскажешь?

Представьте меня и поподробнее: взрослый осёл, что раза в два Христа выше, сгорбился над его голубоглазонькой мордой и раскраснелся, как ребёнок.

-Я не отнимаю радости, а только дарую. Ты сам это сделаешь.

-А скоро?

-Ишь какой ты, Матфей!- Он захохотал и шуточно отстранился.- Нос от меня воротил, говорить не желал, а тут - вопрос за вопросом. Попроси у Бога силы, чтобы признаться...А он даст тебе...

Я был поглощён его словами, но он так и не закончил фразу.

​