Люблю угол в начале мая

η΄. Ἐπίπεδος δὲ γωνία ἐστὶν ἡ ἐν ἐπιπέδῳ δύο γραμμῶν ἁπτομένων ἀλλήλων καὶ μὴ ἐπ' εὐθείας κειμένων πρὸς ἀλλήλας τῶν γραμμῶν κλίσις.

ια΄. Ἀμβλεῖα γωνία ἐστὶν ἡ μείζων ὀρθῆς.

ιβ΄. Ὀξεῖα δὲ ἡ ἐλάσσων ὀρθῆς.

Павел Коган — это замечательный советский поэт, писавший бескомпромиссные стихи, навсегда вошедшие в золотой фонд русской литературы. Его пылающее революционное сердце... — шутка.

Коган с присущим нежному возрасту (литературным) романтизмом вдохновляется возвышенной картиной разбушевавшейся природы. При этом его стихи инкрустированы (осознанно или неосознанно — Бог ему рефери) экспроприированными драгоценностями авангардного наследия. Весенний пейзаж в его стихотворении является не только выражением психического климата, но и настоящим онтологическим наблюдением, рефлексия над которым оказывается метафилософской операцией.

Что за молния гениальности ударила одухотворённого пиита и можем ли мы голыми руками схватить её за раскалённый хвост? По меньшей мере мы попробуем.

Вот само стихотворение:

ГРОЗА

Косым, стремительным углом
И ветром, режущим глаза,
Переломившейся ветлой
На землю падала гроза.
И, громом возвестив весну,
Она звенела по траве,
С размаху вышибая дверь
В стремительность и крутизну.
И вниз. К обрыву. Под уклон.
К воде. К беседке из надежд,
Где столько вымокло одежд,
Надежд и песен утекло.
Далеко, может быть, в края,
Где девушка живет моя.
Но, сосен мирные ряды
Высокой силой раскачав,
Вдруг задохнулась и в кусты
Упала выводком галчат.
И люди вышли из квартир,
Устало высохла трава.
И снова тишь.
И снова мир.
Как равнодушье, как овал.
Я с детства не любил овал!
Я с детства угол рисовал!

1936 г.

Пройдём путь по простейшему построчному просёлку.

Первые же строчки энергичны и молниеносны; звуки рычат, свистят, скрежечут: кс, скр, тр, ржщ.

При этом звуковой пейзаж вырезан из страниц томика стихов Маяковского — одного из его первых (кстати, тоже пейзажных) стихотворений "Утро" (1912 г.). И всё та же дебютная строка: "УГрюмый ДОЖДЬ СКОСИЛ глаза [гроза]".

Серия сгущающих(ся) аллитераций продолжается и ниже: гр, взвств, всн, звн, трв. Использование лексемы из возвышенного регистра "возвестив" подсвечивает голубым светом сцену священнодействия. И источник этого света в сакральном звуке, однако не только в "громॐ" — но и в имени повелителя гроз Зевса (героя, кстати, и ещё более иЗВеСтного на ту же тему, тютчевского, стихотворения: "Зевесова орла"). И отЗВуком рикошетится в следующей строчке: "ЗВенела".

Набранный скоростной темп теряет контроль и врезается в тяжеловесные и грохочущие слова ("стремительность" и "крутизну") — и, подпалив крылья, Икар низвергается.

Реактивное падение подчёркивается серией парцелляций: Каждая. Телеграфная. Точка. Как. Удар. Молнии.

Поверженный ритм начинает непредсказуемо змеиться, вырисовывает петли вокруг запрещённой банальной рифмы "надежд/одежд". И Коган, осознавая тривиальность рифмовки, ещё раз с самоупоённой дерзостью тыкает пальцем, повторяя слово "надежд".

А после таких крутых пике — переусложнённая лексика, рваные предложения, плоская рифма — строки "деградируют" до почти бессмыслицы: "Далёко, может быть, в края, Где девушка живёт моя". В принципе, вместо гудения этой поэтической машины (коя очень интересовала обэриутов) можно было бы вообще написать: "тру-ля-ля" или "жара-ра-ра-ра" (а ещё лучше, чтобы в тему: "гроза-за-за-за") — мало что потеряли бы, а может, даже что-нибудь и приобрели. Такой автоматизм письма, характерный подчас для устного народного творчества или детской поэзии, эта акыновская белиберда встречается даже у Пушкина и как раз тоже в стихотворении о разъерепенившейся природе: "Спой мне песню, как синица Тихо за морем жила; Спой мне песню, как девица За водой поутру шла". Amazing. 

И после этого падения донельзя долу воспарение горé нового витка бешеной стихии: дикий синтаксис, закалённый ритм, клыкастые рифмы.

Мимоходом захватив пастернаковскую реминисценцию с грачами (мы уже поняли, насколько опус Когана унавожен литературным претекстом): "упала выводком галчат", — текст успокаивается сообразно обновившейся природе.

Самое интересное для нас — на десерт — это финальное двустишье. Оно выбивается ритмически и тематически, а стилистически больше походит на наивное признание школяра в сочинении на уроке литературы. Строчки про овал намертво вцарапались в коллективном бессознательном (пост)советского племени, причём приписывая авторство Маяковскому (ищите подтверждения в google запросах). Оно и понятно: с одной стороны, экспрессивность и лохматость стиля глашатая революции, с другой, незамысловатость и непосредственность детского цикла поэта. Нашёптываю конспирологам теорию: смерть Маяковского инсценирована, и он переродился под литературной маской Павла Когана.

Коган, седлающий волны на лермонтовском парусе, воспевает конфликт как искру игры, двигатель творчества, аккумулятор воли и жизни. Всякие же фантазмы о гармоничности и целостности — это этическое преступление равнодушия, то бишь преждевременной смерти. Нет согласных — есть только не осмелившиеся выразить своё несогласие.

При этом говоря о ненависти к овалу, Коган перформативно начертил этот овал своим стихотворением через лексему "угол", общую для открывающей и закрывающей строки.

Получается противоречие между артикулируемой позицией Когана и его праксисом. Позор? Отменим Когана? Нет! Потому что именно неследование своей позиции и является следованием своей позиции. Что за шарлатанство на манер Гегеля? Только не говорите нам, что всё действительное разумно — это своим живым примером опровергает большинство окружающих людей!

Если бы Коган оказался верен своей позиции в средствах выражения, то он бы изобразил ненавистную себе гармонию. Только диссонанс между чтойностью и каковостью оказывается адекватным средством трансляции преданности диссонансу par excellence. Зло — это добро.

Эта элементарная бинарная оппозиция — овал и угол, — которая с лёгкостью спаривается с другими себе подобными (тождественное и различное, единое и многое) — это два аспекта одной и той же субстанции, схватываемой различными взглядами (иногда одного и того же субъекта), и представляет собой структуру (не)возможного снятия. Бесконечность, присущая зеркальности философии как таковой. Или же апория смертоносной киски из "Основного инстинкта": предсказанное в собственных книгах убийство — это лучшее алиби или главная улика?

Концептуалист Пригов вообще по-чеховски скальпелем кромсает всё стихотворение, оставляя только пульсирующий нерв последних двух строк: "Я с детства не любил овал. Я с детства просто убивал. Просто убивал. Убивал. Просто". При этом в его жутковатой "пародии" схватывается наиболее эксплицитно и тон стиха, и судьба самого поэта. Коган выбирает антагонизм, отвергая консенсус (в его поэтическом универсуме, сакральной геометрии — это угол). А что представляет собой наиболее оголённый и наэлектризованный антагонизм, как не убийство? При этом нужно знать, что судьба Когана подобна судьбе Вали Литовского и его товарищей по фильму "Юность поэта", снятого к столетию гибели Пушкина: Павел умер совсем мальчиком, в 24 года, на войне, а чем там занимаются, как не убийствами? (ну, ещё мародёрством и изнасилованиями, вы правы). И мне сейчас ровно столько же, сколько Павлу, но покамест удаётся как-то обнимать угол овалом, раскалываемого трещиной изнутри, и вновь залатываемой тотальностью круга.