Любить нельзя оставить

Даже солнце в Италии казалось совершенно другим: ало-оранжевое, с влюбленным отливом, в то время как в России солнце было кроваво-красное, опасное и грозное. Князев привык жить в вечном страхе за себя, свою семью и будущее. Это казалось правильным и нужным, и та передышка на время переезда выбила его из колеи, заставив подумать, как будто все ошибки прошлого в мгновение ока испарились, а сам он стал белым и пушистым, как новорожденный младенец.

Только это было не так. Каким бы порядочным человеком он не был, как бы не пытался все исправить, отныне это клеймо лежит на нем, как вторая кожа. «Революционер». И произноси хоть по слогам, хоть задом наперед, хоть на другом языке — смысл останется один и тот же. Владимир опасен как для общества, так и для самого себя. И этот чертов Субботин, которого к ним приставили, является лишь подтверждением…

— Вот уж не думал, что меня отпр-гавят на пер-еговор-гы с князем. — Владимир был уверен, что у него начались галлюцинации от продолжительных бессонных ночей: не мог этот голос быть здесь. Но, обернувшись, Владимир увидел перед собой Экельмана — все такой же наглый и насмехающийся, неизвестно каким образом попавший в Италию. Да и зачем ему вдруг тут быть? Он должен быть во дворце, с Ольгой… — Добр-гого вечер-га, Князев.

— Зачем ты здесь? — Владимир тут же отвернулся прочь, обратно к бушующему морю, и Мстислав, не дождавшись приглашения, сел рядом с ним на скамью, откинувшись на ее спинку.

— По пр-гиказу Ее импер-гатор-гского Величества, — спокойно парировал он, будто разговаривал не с политическим преступником, а давним другом. Хотя, наверное, так оно и было: они же были товарищами. Когда-то. По крайней мере, Владимир до сих пор лелеял эту иллюзию, в глубине души понимания, что Экельману можно доверять в той же степени, что и гадалке. — Мы получили письмо от Татьяны с жалобами на Александр-га Кондр-гатьевича, и она пожелала, чтобы я лично пр-гиехал и все пр-говерил. Неужто «ваша княжна» не сообщила вам о моем пр-гиезде?

Не сообщила. Да и когда бы успела сообщить, если Владимир целыми днями бегает от нее, как от огня, а она в ответ может лишь провожать его жалобными глазами? Князев не мог даже вспомнить, когда они нормально разговаривали. Эта мысль о собственной чудовищности медленно пожирала изнутри, смакуя каждый кусок, каждую неудобную мысль, а этот Александр Кондратьевич…

— Тебе сказали разбираться с Субботиным, вот иди и разбирайся, я тут причем? — огрызнулся Владимир в ответ, скрестив руки на груди, и удивленно округлил глаза, когда Экельман вдруг протянул ему небольшую записку, написанную дрожащим девичьим почерком:

«Я знаю, что не в праве вас об этом просить, но более не знаю, к кому обратиться. Вы, кажется, последний из живых, кого мой Владимир знает довольно долго. Что-то разрушает его изнутри, а со мной он говорить отказывается. Если вы не сочтете это за наглость с моей стороны и хотя бы попробуете с ним поговорить, я буду вам безмерно благодарна.

Т.Р.»

Князев протянул было пальцы, чтобы коснуться холодной бумаги, но Экельман тут же убрал записку обратно в нагрудный карман, и заговорил не своим, спокойным голосом:

— Нас с вами тяжело назвать хор-гошими др-гузьями, Князев, — Еще бы! Разве не Мстислав угрожал убить его вместе с его братом и княжной? — Но мы с вами не так уж и сильно отличаемся, как бы вы не хотели этого отр-гицать. Поэтому если вас действительно что-то гложет, самое вр-гемя об этом р-гассказать, пока я в настр-гоении на беседу.

Хотелось вспыхнуть спичкой, опрокинуть Мстислава на песок и колотить с бешеной яростью за наглость такого предложения. Владимиру не пять, и это не десятиминутная истерика, которую можно успокоить леденцом на палочке. Но в своем коротком послании Романова действительно была права: ныне Экельман был единственным, кто смог бы понять его больше других. Бросив косой взгляд и убедившись, что Мстислав действительно серьезен в своих намерениях, Владимир негромко заговорил:

— Когда вы послали к нам Субботина, первое, что он мне сказал — «императрица все еще видит в вас опасность для ее семьи», и я не могу отделаться от этих слов. Ведь это же правда, была и есть — я действительно все еще революционер, я строил планы, чтобы убить ее семью и слепо надеялся, что наш уезд из страны что-то исправит. Будто она простит мне мои грехи и позволит жить спокойную жизнь. А теперь что? — Князев с ненавистью взглянул на собственные ладони, покрытые мозолями и шрамами, и пробормотал. — Меня это не оскорбляет. Но Татьяна? Сережа? Жан с Белинским? Они живут, как в тюрьме, каждую неделю приходят с проверками и едва не обыскивают дом на наличие «неправильных» мыслей. Я не хочу, чтобы они из раза в раз проживали тот ад, в котором был я…

— И р-гешили, что лучше будет пр-госто от всех закр-гыться, ничего не объяснив? Это в вашем стиле, Князев. — Владимир закатил глаза. А что еще можно было бы ожидать от Экельмана, вечно едкого на слова?

— Тебе ли меня судить, хорошо же живется под крылом императрицы. — огрызнулся Князев в ответ, на что получил внезапную тишину. Ни смешка, ни ухмылки; он удивленно глянул искоса, наблюдая за тем, как Экельман с деланным равнодушием разглядывает закат.

— Вы можете думать, что угодно, Князев, я совер-гшенно р-гавнодушен к людским сплетням по поводу меня и Ее Величества. Но если жажде знать точно, наши с ней… взаимоотношения тр-гудно назвать теплыми. — Мстислав встретился с ним взглядом, и Владимир впервые видел в них душу. Живую, искрящуюся необузданными эмоциями, которых он сам, по ощущениям, боялся и не знал, что с ними делать. — Она советуется со мной только в чем-то незначительном, в таком, что не могло бы пошатнуть даже на миг ее пр-гевосходство над всеми нами. Думаете, она делает исключение в качестве меня и посвящает во все дела государ-гственные?

— Я думал, она в тебя влюблена. — честно признался Князев, оперевшись локтями о свои колени и не сводя внимательных глаз с Экельмана. Впервые за столько лет их пускай не самого теплого и тесного знакомства они наконец… разговаривали. Без ненужных масок, без интриг и насмешек: как двое мужчин, и ничего более. Мстислав усмехнулся, услышав такие слова в свой адрес, и пробормотал неопределенно:

— Я тоже так думал. И думаю до сих пор-г. Но р-газве ж поймет кто, что твор-гится в голове у этой буйной девушки? Один день она дер-гжит меня подле себя, как пр-геданного пса, на другой может всадить пулю в бок и оставить гнить в темнице до следующего восхода солнца. — Владимир усмехнулся, сочтя это за шутку, но, не услышав ответного смешка от Мстислава, боязливо замолчал. Он видел, как Экельман коснулся кончиками пальцев своего бока под фраком, явно чувствуя фантомные боли, и вопрос возник сам собой:

— Почему ты тогда не уйдешь?

— Потому что она дор-гога мне, Князев, не будь идиотом. Ровно по той же пр-гичине ты все еще вьешься вокр-гуг Татьяны. — огрызнулся Экельман, скривив губы. — Сейчас р-газговор-г не об этом, а о другом. Ты же понимаешь, что я для Ольги еще большая угр-гоза, чем ты, да? Так почему же она не убьет меня? — повисла удушающая тишина, и одна из волн звонко ударилась о берег, словно пытаясь сама сказать ответ. Экельман понизил голос до шепота и сказал четко, уверенно. — Потому что она увер-гена в своих силах. Она знает, что я не смогу кр-гутить сплетни за ее спиной, потому что она всегда на шаг впер-геди, ей люди довер-гяют больше, чем мне. И р-газ я для нее — не угр-гоза, то ты и подавно. Не знаю, откуда ты взял эту чепуху.

— Субботин сказал. — буркнул Владимир недовольно, впервые за последние недели наконец осознав, каким же самовлюбленным индюком он был. Экельман поднялся со скамьи, наслаждаясь последними ласковыми лучами, и как бы вскользь заметил:

— На самом деле она не нанимала его, и послала меня лично, чтобы я с ним р-газобр-гался. Считай, он самовольно восстановил себя на должность. Если бы это пр-гоисходило официально, я бы не подписал его возвр-гащение во дворец. — Владимир удивленно раскрыл глаза, даже не зная, что на это ответить, но Экельман, казалось, и не ждал ничего. Он медленно побрел прочь, спрятав руки в карманы, и его удаляющийся силуэт сопровождало заходящее солнце.