Любить без памяти (2)

Уже почти неделю Александр пытался вспомнить свою жизнь. Нильс – так он называл Николая – приходил к нему всегда по-разному. Мог прийти утром, мог на закате, мог остаться на час, мог убежать через минуту. Но всякий раз, когда князь приходил, Александр чувствовал, что что-то вспоминает. Нильс рассказывал про себя, про то, как они любили друг друга, про привычки Бенкендорфа, про императора.

— Ещё ты очень боялся кошек. Не только чёрных. – говорил ему Нильс, взволнованно отводя воротник красно-чёрного мундира от длинной шеи – Любых. До мурашек. Иногда, когда ты чем-то меня расстраивал, я выцеплял у кого-нибудь из двора котика и подкидывал тебе в кабинет. И ты всегда приходил извиняться.

— Katzen... Das ist sehr lustig. [Кошки... Это весьма забавно.] – Александр пожал плечами, пытаясь вызвать в памяти образ кота на своём рабочем месте.

— Ну скажи же ты хоть что-нибудь по русски! Ты ведь наш, из Эстляндии, православный... Ну скажи...

— Ich erinnere mich an nichts... Egal, wie sehr ich es versuche, nichts. [Ничего не помню... Как бы ни старался, ничего.]

Князь глубоко вздохнул, роняя голову на Сашино плечо.

— Я буду с тобой... Сашенька, сокол мой ясный, я буду с тобой...

— Nils, du weißt es... [Нильс, ты знаешь...] — Александр вздохнул — Manchmal bin ich überwältigt... Gedanken. [Иногда меня одолевают... мысли.]

— Так это же хорошо.

— Nein, Nils, nein. Es sind nicht nur Gedanken. Das... [Нет, Нильс, нет. Это не просто мысли. Это...]

Сказал Бенкендорф и замолчал.

Уже неделю он проводил в этой квартире. Нильс убеждал его, что в этой же квартире он и проживал до потери памяти. Александр действительно был привязан к Николаю, старался заверить себя в том, что этот юноша для него так же дорог, как он рассказывает больному, и по тому, как большие серые глаза наполнялись блеском слёз, как длинные пальцы с надеждой цеплялись за его рубашку, мужчина понимал, что князь искренне хочет с ним воссоединения и былого счастья, хоть даже пришлось бы это счастье прятать.

Но чем больше разум Бенкендорфа восстанавливался, тем больше появлялось у него сомнений.

Почему он упал с лестницы и нигде нет синяков, а повреждена только голова?

Почему у нему не приходят врачи?

Почему люди государя, у которого он состоял на службе, не пытаются справиться о его здоровье?

Почему Николай не рассказывает ему о его семье и службе?

Но приступы мигрени настигали его раньше, чем он успевал развить эти мысли.

— Саша, о чем ты думаешь?

— Nichts Wichtiges. Ich bin nur müde. [Ничего важного. Просто устал.] — Александр с успокаивающей улыбкой погладил князя по шее — Der Kopf ist müde. [Голова устала.]

— Раз так... — младший Романов вздохнул — пора бы мне уходить. Иди сюда...

Нильс взял щёки Бенкендорфа в свои приятно прохладные ладони и прикоснулся к нему губами. Сильно. Любяще.

Но как бы ни были действенны невинные ласки в своём стремлении дать несчастному возлюбленному успокоение, по их завершению Александр никак не мог отделаться от мысли о том, что есть в этом что-то... что-то неправильное... несоответствующее...

— Саша, ты совсем увял... — Николай погладил его по ушам — А ведь раньше ты меня мог так зацеловать, что дыхание спирало, и лицо болело...

— Niels, du weißt, dass ich im Moment nicht gesund bin... [Нильс, ты знаешь, что я сейчас нездоров...]

— И на руки, бывало, поднимал... Хорошо. Хорошо.

Молодой человек ещё раз поцеловал своего Сашу и встал с постели.

— Отдыхай. — сказал он и убежал.

Но что-то беспокоило Бенкендорфа.

Он не чувствовал отклика в сердце при виде князя.

Он чувствовал что-то другое.

Что-то странное.

Холодное.

Неприятное.

Его снова перебила мигрень.