Люби до боли. 3/3

Чонгук пришёл первым.

За полчаса. Сел за столик — тот, у окна, где они тогда пили вино, а потом он наклонился через стол и поцеловал Тэхёна впервые. Сейчас стол был другим. Чистым. Белая скатерть, салфетки, меню.

Он положил больную руку под стол, сжал в кулак. Под бинтами пульсировали ростки — два, нет, уже три. Самый большой, на тыльной стороне правой кисти, сегодня утром выпустил маленький бутон. Бархатистый, алый, наглый. Чонгук замотал его толстым слоем бинтов, надел рубашку с длинным рукавом, поверх — чёрную водолазку. В зеркале он выглядел почти нормально. Если не смотреть в глаза.

Он пил воду. Большими глотками. Горло саднило постоянно, и он знал, что если не запивать, начнётся кашель. А сегодня нельзя. Сегодня он должен говорить. Должен сказать всё, что не сказал в ту ночь, и в утро после неё, когда Тэхён ушёл, оставив только запах на подушке и кольцо на подоконнике.

Дверь звякнула.

Чонгук поднял голову — и забыл, как дышать.

Тэхён вошёл, стряхивая капли дождя с плеч. Чёрное пальто, волосы мокрые, чуть вьются на висках. Он выглядел уставшим — тёмные круги глубже, чем тогда, у больницы. И всё равно Чонгук смотрел и не мог насмотреться.

Тэхён заметил его, кивнул, подошёл. Без улыбки. Спокойно, как на деловую встречу.

— Привет. — он сел напротив, положил телефон на стол экраном вниз. — Ты рано.

— Привык не опаздывать. — ответил Чонгук. Голос не дрогнул. Он уже научился контролировать его, даже когда внутри всё горело.

Подошла официантка. Тэхён заказал чёрный чай, Чонгук — зелёный, кофе нельзя — цветы становятся агрессивнее, он проверил.

— Как дела? — спросил Тэхён, когда они остались одни. — Компания растёт?

— Растёт. — Чонгук сжал руку под столом. — А ты как?

Они говорили о пустяках. О погоде, о пробках, о том, что кофе теперь дороже. И каждый раз, когда Тэхён замолкал, Чонгук чувствовал, как шипы в горле впиваются чуть глубже.

— Тэхён. — Чонгук поставил чашку. — Я не за этим позвал.

Тэхён замер. Ложка звякнула о край.

— Я знаю. — тихо сказал он. — Говори.

Чонгук выдохнул. И начал.

— Я люблю тебя. Давно. Все эти годы. Когда мы не виделись, я думал о тебе каждую ночь. И ту ночь... у меня.. — голос сорвался, он откашлялся в салфетку. Белую, сложенную вчетверо. На ней осталось розовое пятно. Он быстро сжал салфетку в кулак. — Та ночь для меня была не "просто секс". Ты вернулся в мою жизнь, и я понял, что не жил всё это время. Просто существовал. Ждал.

Он замолчал. Сказал. Вывалил всё, как дерьмо на вентилятор. И теперь смотрел на Тэхёна, ожидая хоть чего-то — слёз, злости, удара, поцелуя.

Тэхён сидел неподвижно. Лицо каменное. Только пальцы на руке, сжимающей ложку, побелели.

— Чонгук. — сказал он после долгой паузы. — Ты опоздал.

— Не говори так. — Чонгук дёрнулся. — Мы можем..

— Не можем. — Тэхён поднял глаза. В них не было ненависти. Только усталость и что-то похожее на жалость. — Я сделал предложение Джэн. На днях. Свадьба через месяц.

Чонгук почувствовал, как пол уходит из-под ног. Нет, не пол. Рёбра сжались, и что-то живое внутри дёрнулось, пытаясь прорваться наружу.

— Ты не любишь её. — выдохнул он. — Ты боишься.

— Не говори мне, что я чувствую. — Тэхён отрезал. Голос стал жёстче. — Это ты всегда думал только о себе. О своей боли, о своей любви. А я? Я строю свою жизнь. Без тебя.

— Я писал тебе! Ты заблокировал меня! — Чонгук повысил голос. Официантка оглянулась, но он не заметил.

— А потом перестал. — Тэхён спокойно сделал глоток кофе. — Если бы ты действительно хотел, ты бы приехал. Постучал в дверь. Устроил сцену. Ты же умеешь. Но ты предпочёл страдать в одиночестве, потому что так проще.

Чонгук хотел ответить, но горло сжало так, что он не мог вымолвить ни слова. Вместо этого — кашель. Глухой, рвущийся изнутри, как будто всё, что он не сказал, вырывалось наружу лепестками и кровью.

Он отвернулся, прижал ко рту салфетку. Кашлянул ещё раз. В салфетку упало что-то мокрое, с алыми разводами. Он скомкал её и сунул в карман.

Тэхён заметил.

— Что это? — настороженно спросил он. — Ты болен?

— Не твоё дело. — прохрипел Чонгук. — Ты сам сказал — "не лезь в мои чувства".

— Я спросил про здоровье.

— А я ответил.

Они замолчали. Чай остыл. За окном моросил дождь, по стеклу ползли капли.

Чонгук медленно поднялся. Достал из кармана деньги, положил на стол, больше, чем нужно, на чай, на то, чтобы не смотреть в глаза Тэхёну.

— Поздравляю. — сказал он. Голосом, в котором не было ничего. — Будьте счастливы.

Он развернулся и пошёл к выходу. Шатало. Правая рука онемела, под бинтами что-то пульсировало в такт каждому шагу.

— Чонгук! — крикнул Тэхён в спину.

Чонгук не обернулся. На пороге он на секунду замер, схватившись за косяк, потому что перед глазами поплыли тёмные пятна. Официантка спросила, всё ли в порядке. Он кивнул, не глядя.

И вышел под дождь.

На улице он сел в первое такси. Назвал адрес: не домой. Больница. Операция.

В зеркале заднего вида водитель видел только бледного парня, который сидел, сжимая салфетку в кулаке, и смотрел в окно пустыми глазами.

Вскоре такси остановилось у серого здания областной больницы. Чонгук расплатился, не глядя на сдачу, и вышел под дождь. Водитель что-то крикнул вслед, но он не услышал.

В вестибюле было светло, стерильно, пахло хлоркой и чем-то чужим. Чонгук направился к стойке регистратуры.

— Мне нужна операция. — сказал он дежурной медсестре. Голос сел, выходил хриплым шёпотом.

— Какая операция? У вас направление?

— Нет. — Он поднял правую руку, размотал бинты. Из-под них выглядывали зелёные ростки, бутоны. Кожа вокруг была красной, воспалённой. Один шип прорвал бинт и торчал наружу. — У меня ханахаки.

Медсестра побледнела. Она такого никогда не видела, но слышала. Кто в их среде не слышал о "болезни неразделённой любви"?

— Подождите здесь.. — сказала она и скрылась в коридоре.

Чонгук сел на пластиковый стул, прижал руку к груди. Кашлянул в ладонь — на ней остались алые разводы и два целых лепестка. Он сжал их в кулак.

Через пять минут пришёл врач. Немолодой хирург с седыми висками, в очках. Посмотрел на руки Чонгука, на его лицо, на то, как он дышит — часто, поверхностно, будто каждым вдохом набирает в лёгкие не воздух, а осколки.

— Пойдёмте. — коротко сказал врач.

В смотровой Чонгук снял рубашку. Врач осмотрел его тело, ростки на руках, один на шее, ещё несколько на рёбрах, там, где кожа натягивалась на бугорки нераскрывшихся бутонов. Чонгук кашлянул и на пол упал маленький алый бутон, уже целый.

— Давно? — спросил врач.

— Неделю. — Чонгук сглотнул. — Но сегодня стало хуже. Гораздо хуже.

— Из-за стресса?

Чонгук кивнул. Он не стал рассказывать про кофейню. Врачу это не нужно.

— Операция возможна. — сказал хирург. — Мы удалим корни из ваших лёгких и мягких тканей. Но есть последствия.

— Какие?

— Вы больше никогда не сможете любить. Не в переносном смысле. Биологически. Центры привязанности, влечения, эмоциональной близости будут удалены или подавлены. Вы станете... пустым. К людям. Ко всем.

Чонгук посмотрел на свои руки, на ростки, которые пульсировали в такт сердцу.

— Я согласен. — холодно сказал он. — Давайте бумаги.

Врач принёс бланк. Чонгук прочитал первые три строчки про риски, про анестезию, про последствия. Остальное не стал. Рука дрожала, когда он ставил подпись.

— Вы уверены? — спросил хирург.

— Он. — тихо сказал Чонгук. И понял, что сказал это вслух, добавил. — Он меня не любит. И никогда не любил.

Врач не стал уточнять. Кивнул и вызвал медсестру.

Чонгука переодели в больничную рубашку — тонкую, холодную, с завязками сзади. Он смотрел в стену, пока ему ставили капельницу. Иглу вкололи в левую руку — правая была слишком изранена ростками. Капельница закапала прозрачную жидкость, и Чонгук почувствовал, как сознание начинает плыть.

— Это успокоительное. — объяснила медсестра. — Перед наркозом.

Он кивнул. Закрыл глаза. В голове всё ещё стоял голос Тэхёна, "Ты опоздал.", "Не говори мне, что я чувствую".

В этот момент за дверью послышался крик.

— Чонгук! Чонгук, стойте! Не начинайте! Пожалуйста!

Он узнал этот голос. Сквозь пелену, туман, сквозь успокоительное.

Двери с грохотом распахнулись. На пороге стоял Тэхён. Запыхавшийся, мокрый от дождя, без пальто — в одном тонком свитере, который промок насквозь. Волосы прилипли ко лбу. В глазах — паника, которую он больше не прятал.

— Не трогайте его! — крикнул Тэхён врачу. — Операции не будет!

Врач обернулся. Медсестра замерла с маской в руках.

— Вы кто? — строго спросил хирург.

— Тот, из-за кого он здесь лежит. — выдохнул Тэхён и шагнул вперёд. Колени дрожали, голос сорвался. — Тот самый идиот, который не умеет говорить о чувствах. Который бегает и лжёт. Который.. — Он не договорил. Подошёл к каталке, чуть ли не упал перед ней на колени, прямо на холодный кафельный пол.

— Чонгук.. — прошептал он. — Пожалуйста, не закрывай глаза, я прошу тебя.

Чонгук смотрел на него мутными глазами, заторможенно моргая. Губы шевелились, но звук выходил не сразу.

— Ты... Зачем? — еле слышно выдавил он.

Тэхён схватил его за руку — ту, в ростках и бинтах, с шипами, которые уже прорвали ткань. И замер.

На секунду. На один короткий, панический миг.

Шипы царапнули ладонь. Под бинтами угадывались бутоны — живые, алые, пульсирующие. Тэхён никогда такого не видел. Всё внутри него закричало. Но он не отшатнулся. Сжал пальцы сильнее — настолько, что бинты пропитались кровью, его собственной.

— Что это? — прошептал он, глядя на бутоны, которые вздрагивали в такт дыханию Чонгука.

— Моя любовь к тебе. — еле слышно ответил Чонгук. — Которая тебе не нужна.

— Нужна. — выдохнул Тэхён и прижался губами к самому большому бутону, к шипам, которые впились в его кожу. — Нужна. Прости, что заставил тебя...

Он поднял голову. Лицо опухшее от слёз, но глаза уже не боялись — в них горела решимость.

— Я соврал. — выкрикнул Тэхён, и голос его разнёсся по стерильной тишине операционной. — Я не люблю её. Никогда не любил. Я любил тебя. Только тебя. Все эти годы.

Из глаз Тэхёна хлынули слёзы — некрасиво, беззвучно, по щекам, по подбородку, капая на бинты Чонгука. Он не вытирал их. Он даже не замечал.

— Ты сказал свадьба, предложение... — слова давались Чонгуку с трудом, язык не слушался.

— Я дурак! — Тэхён почти закричал. — Я испугался, я хотел забыть тебя, я хотел стать нормальным, но у меня ничего не вышло. Ты везде! — Он всхлипнул, резко, по-детски, и прижался лбом к плечу Чона. — Я не могу без тебя. Я пробовал. У меня не получилось. Пожалуйста, не вырезай меня из своего сердца.

Он снова поднял голову. Посмотрел прямо в глаза Чонгуку — мутные, затуманенные, но уже теплеющие.

— Чонгук, я на коленях перед тобой.. — Тэхён прижал его руку к своей щеке, шипы оставили следы. — Я больше никогда не уйду. Клянусь. Позволь мне остаться. Позволь тебя вылечить. Я вылечу тебя своей любовью, если ты позволишь. Только не вырезай её, не вырезай меня..

Голос его сорвался на шёпот, потом на беззвучное рыдание. Он уткнулся лицом обратно в плечо Гука и затрясся всем телом — крупно, судорожно.

Чон смотрел на него, на трясущиеся плечи, на руки, которые вцепились в его руку, будто в спасательный круг. Успокоительное делало его медленным, но не глухим. Он всё видел. Всё слышал.

И на его глазах маленькие бутоны на руках, которые только что пульсировали болью, начали.. Сворачиваться? Лепестки поблёкли. Шипы очень медленно втянулись. Ростки, будто нехотя, отпали от кожи и упали на белоснежную простыню.

Красные, бархатистые, мёртвые.

Чонгук выдохнул — долго, шумно, как в ту ночь, когда Тэхён отдался ему. Грудная клетка поднялась без хрипа. Свободно.

Врач посмотрел на монитор. Пульс выровнялся.

— Операция отменяется. — тихо сказал он медсестре. — Подготовьте палату. Одноместную.

Чонгука перевезли в одноместную палату. Уже без капельницы, но с бинтами на руках. На запястьях, там, где отпали ростки, остались розовые шрамы, похожие на следы от ожогов или на рисунок лепестков. Он лежал на белой простыне, бледный, всё ещё заторможенный после успокоительного, но дышал ровно, без хрипов.

Тэхён сидел рядом на стуле, сжимая его ладонь. Не отпускал. В операционной он плакал, кричал, целовал шипы. Сейчас он был тихим. Только смотрел на Чонгука, на его лицо, на ресницы, на то, как медленно поднимается и опускается грудь.

— Тэхён.. — позвал Чонгук. Голос слабый, но уже без металлического привкуса.

— М?

— Ты правда её не любишь?

— Правда.

— А как же свадьба?

— Отменю. — Тэхён погладил его пальцы. — Я дурак. Я думал, что смогу стать... Нормальным. Что забуду тебя, если займу голову работой, а тело — кем-то другим. Не смог. И не смогу никогда.

Чонгук закрыл глаза. На губах появилась слабая, едва заметная улыбка.

— Идиот.. — прошептал он.

— Я знаю.

Тэхён наклонился, поцеловал его в уголок губ. Легко, почти невесомо.

А потом поцеловал снова. Чуть дольше. Чуть настойчивее. Чонгук приоткрыл рот, и Тэхён углубил поцелуй властно, жадно, как тогда, в квартире, когда они оба были пьяными не только от долгого ожидания.

Но сейчас Тэхён был другим.

Он пересел на край кровати, потом наклонился, потом навис над Гуком, опираясь на руки по бокам от его головы.

— Ты ещё слаб..— сказал он, но это не звучало как предупреждение. Это звучало как обещание.

— Нет. — Чонгук дёрнулся, пытаясь приподняться. — Я в порядке.

— Не в порядке. — Тэхён провёл пальцем по его щеке, спустился ниже, к шее, к ключицам, выглядывающим из больничной рубашки. — Ты чуть не умер. Твои руки в бинтах. Тебе нужен покой.

— Мне нужен ты. — выдохнул Чонгук. — И плевать на бинты.

Тэхён посмотрел на него долгим, тёмным взглядом.

— Хорошо. — Он нарочито медленно стянул с себя свитер. — Будешь лежать тихо. Я сам всё сделаю.

— Ты....

— Я сказал — тихо.

Голос низкий, не терпящий возражений. Чонгук замолчал. Внутри всё перевернулось — от предвкушения, от страха, от того, что он никогда не видел Тэхёна таким. Властным. Развратным. Готовым взять.

Ким остался в брюках. Чонгук смотрел на его плечи, на грудь, на тёмные родинки, которые когда-то целовал. Тэхён наклонился, расстегнул больничную рубашку Чонгука — медленно, почти лениво, обнажая его живот, грудь, ключицы.

— Не двигайся. — приказал он.

И начал целовать. Шею — собственнически, оставляя следы. Ключицы — с языком, с нажимом. Сосок он обхватил губами, и Гуки выгнулся, забыв о бинтах, о боли, обо всём, лишь сладко постанывая, заводя этим Тэ ещё больше.

— Тэхён....

— Я сказал — не двигаться.

Тэхён спустился ниже. Живот, пупок. Он стянул с Чонгука больничные штаны вместе с бельём — резко, нетерпеливо. Чонгук уже был твёрдым, и Тэхён усмехнулся, сухо, довольно.

— Соскучился?

— Заткнись.. — смущённое прошептал Чон, заливаясь краской.

— Не груби. Ты в моей власти.

Тэхён наклонился, взял член Чонгука в рот, глубоко, сразу, без прелюдий. Чонгук вскрикнул, вцепился в простыни. Голова закружилась от нежности и от этой одновременно грязной, развратной ласки. Тэхён двигал языком, обводил головку, сжимал губы, иногда отрывался, чтобы прошептать: "Тихо. Соседи услышат".

Когда Чонгук уже был на грани, Тэхён отстранился. Слизнул с губ каплю предэякулята. Посмотрел на Чонгука, тот лежал растрёпанный, с красными пятнами на щеках, тяжело дыша.

— Повернись. — строго сказал Ким. Даже не сказал, а скорее приказал. Так, что младший не смог его ослушаться.

Чонгук скуля, послушно перевернулся на живот. Тэ приподнял его бёдра, подложил подушку. Провёл пальцами по ягодицам, раздвинул. Наклонился, дыша на самый вход горячо, влажно. Тот сдержанно застонал в подушку.

— Ты такой красивый, когда не споришь. — сказал Тэхён и прошёлся языком по его сжатому колечку мышц.

Язык скользнул внутрь, влажный, требовательный. Чонгук вцепился в край кровати, скулил, не сдерживаясь. Тэхён трахал его языком, медленно, глубоко, заставляя подаваться назад. Потом убрал язык, вставил палец. Потом два. Зачем три, Гук уже был раскрытым, готовым.

— Смазка есть? — спросил Тэхён.

— Откуда бы.. — простонал Чонгук.

Тэхён цокнул и достал небольшой бутылёк из кармана брюк, тут же раздевшись полностью он щедро смазал свой член, твёрдый, пульсирующий, набухший от желания, ведь Ким пиздец как хотел поскорее вставить Чону. Он навис сверху, одной рукой держа Гука за бедро, другой направляя головку.

— Смотри. — прошептал он Чонгуку в затылок. — Я вхожу.

И действительно вошёл. Медленно, бесконечно медленно, сантиметр за сантиметром. Чонгук раскрывался под ним, принимал, чувствовал, как Тэхён его расткрывает своим органом. Это было до дрожи приятно и заставляло Гуки тихонько вскрикивать.

— Всё. — прошептал Тэхён, когда вошёл полностью. — Я внутри.

Чонгук выдохнул — долго, шумно, почти плача.

— Двигайся.. — попросил он.

— Не сейчас.

Старший замер. Стоял на месте, чувствуя, как мышцы Чонгука сжимаются и разжимаются вокруг него. Ждал, когда тот привыкнет. Потом начал двигаться, резко, жёстко, вколачиваясь в него с каждым толчком. В палате было тихо, только хлюпающие звуки, звуки того, как кожа билась о кожу, хриплое дыхание, сдавленные стоны.

— Громче. — приказал Тэхён.

— Не могу.. Медсёстры...

— Плевать. Я хочу слышать.

Он ускорился, схватил Чонгука за волосы, потянул назад, заставляя выгнуться.

— Ты мой. — выдохнул он, чуть ли не рыча, словно зверь. — Слышишь? Мой. И никому не отдам.

Чонгук кончил первым — беззвучно, содрогаясь всем телом, заливая простыню. Тэхён последовал за ним, уткнувшись лицом в его спину, и прохрипел его имя.

Они лежали в тишине. Только дыхание, сбитое, влажное, и стук сердец, которые теперь бились в унисон.

Тэхён первым пришёл в себя. Вышел из Чона, прилёг рядом, обнял младшего за плечи.

— Больно? — спросил он.

— Нет. — Гук уткнулся носом ему в шею, тихонько урча. — Хорошо.

— Я люблю тебя. — сказал Тэхён.

— Я знаю. — Чонгук усмехнулся. — Идиот.

За окном кончился дождь. Сквозь шторы пробился солнечный луч и упал на их переплетённые пальцы, на розовые шрамы Чона.