Люби до боли.

Чонгук проснулся от холода.

Не от того холода, когда просто прохладно, а от пустого, высасывающего, когда тепло ушло из квартиры вместе с кем-то. Он протянул руку в полусне, ещё не открывая глаз, туда, где несколько часов назад лежало горячее, живое тело. Ладонь нащупала только смятую, остывшую простыню. Ни плеча, ни спины, ни дыхания рядом.

Он сел рывком, моргая спросонья, и огляделся.

Комната серая, ранний рассвет едва пробивается сквозь шторы. На соседней подушке вмятина от головы. Край одеяла свисает на пол, будто его отбросили второпях. Чонгук медленно провёл пальцем по ткани. Холодная. Совсем.

Он принюхался. Где-то на грани запах Тэхёна, тот самый, медикаментозный, с ноткой чего-то родного. И сразу следом пресная, безликая чистота пустого помещения, которая всегда приходит, когда уходит близкий человек.

На тумбочке — ничего. Ни записки, ни стакана с водой или соком, ни забытого телефона. Только часы, его собственные, и несколько рассыпанных таблеток.

Чонгук провёл рукой по своим волосам и замер. Пальцы наткнулись на что-то. Нет, не на чужой волосок. Просто собственная спутанная прядь. Он осторожно потянул одеяло вниз. На простыни были следы их вчерашнего веселья.

Встал. Ноги ватные, голова гудит, то ли от недосыпа, то ли от выпитого вчера, то ли от невысказанного, что так и осталось висеть между ними.

Он прошёл в ванную. Дверь открыта настежь. Чужой зубной щётки нет. Полотенце, которым Тэхён вытирался, висит на батарее, влажное, чуть тёплое. Чонгук прижал его к лицу, вдохнул. Запах. Последнее, что осталось.

В прихожей он заметил, что обувь Тэхёна, те самые ботинки, которые тот снимал, спотыкаясь, пока Чонгук целовал его за ухом — исчезла. Куртки на вешалке тоже нет. Всё так, будто его и не было.

Телефон молчал. Ни одного уведомления. Чонгук открыл диалог с Тэхёном.

Он написал: "ты как?", и сам почувствовал, как это глупо звучит после всего. Пальцы дрожали, когда он нажимал отправить.

Чон поставил чайник. Пока вода грелась, стоял у окна, смотрел на серое утро, на редких прохожих. Ни одного похожего на Тэхёна. Конечно. Тот уже далеко, уже, наверное, в своей унылой больничной раздевалке переодевается в форму.

Чайник щёлкнул. Чонгук налил кипяток в кружку, но пить не стал. Поставил на стол и уставился на экран.

"Прочитано" загорелось через восемь минут.

Ни ответа. Это был звук захлопнувшейся двери.

Он допил чай залпом, обжёг горло и почувствовал наконец-то что-то живое, кроме этой дурацкой, липкой пустоты в груди.

На кухне, на подоконнике, лежало кольцо, не его, Тэхёна. Маленькое, серебрянное. Чонгук сунул его в карман джинсов. Сам не зная зачем. Чтобы было.

Потом он лёг обратно на кровать, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза, и взяв в руки подушку, где ещё пару часов назад спал Тэхён, уткнулся в неё лицом.

Не плакал. Просто лежал.

Следующие две недели Чонгук жил в режиме ожидания. Не специально, просто всё внутри замерло, поставило жизнь на паузу, пока не решится главное, ответит или нет.

Телефон он проверял каждые пятнадцать минут. Даже в душе, высовывал мокрую руку, смотрел на экран. Ноль.

Первое сообщение: "ты как?" повисло без ответа. Через день он написал снова: "может, встретимся? поговорим". Прочитано. Тишина.

Через три дня "Тэхён, я серьёзно. не делай вид, что ничего не было".

Прочитано. И снова ничего.

Звонки он начал на четвёртый день. Первый раз длинные гудки, потом сброс. Второй.. После второго гудка кто-то снял и сразу положил трубку. Чонгук перезвонил. Телефон был занят, Тэхён заблокировал его номер. Проверил через другой и дозвонился. Трубку взяли, но услышал он только чужое, вежливое:

— Ало?

— Тэхён, это я. Не вешай.

Пауза. Потом голос, сухой, официальный, будто он разговаривает с пациентом:

— Чонгук, давай не надо. Мне неудобно говорить.

— Что значит "неудобно"? Ты ушёл ни свет ни заря, даже не попрощавшись.

— Я... — голос дрогнул на секунду, но тут же выровнялся. — Я написал тебе потом.

— Ты написал "давай забудем". Это не объяснение.

— А что ты хочешь услышать? — в голосе Тэхёна прорезалась усталость. — Была ночь. Всем было хорошо. Зачем всё усложнять?

— Потому что я тебя люблю, идиот. — выпалил Чонгук в пустоту.

Тишина в трубке. Такая, что слышно, как бьётся собственное сердце.

— Не надо. — наконец сказал Тэхён. — Пожалуйста. Не надо.

И повесил трубку.

После этого разговора Чонгук не писал. Не потому, что смирился. А потому, что понял, словами тут не помочь.

Он начал замечать Тэхёна везде.

В толпе на переходе знакомая спина, та самая, которую он целовал между лопаток. Чонгук ускорил шаг, но спина свернула в подземный переход и растворилась. Он бежал, расталкивая людей, но на другой стороне никого не было.

У больницы, где работал Тэхён, он "случайно" оказался в среду после обеда. Стоял у входа, делая вид, что ждёт кого-то. Тэхён вышел с коллегой, увидел его и замер. На лице мелькнул страх, который он тут же спрятал под улыбкой.

Она что-то рассказывала, улыбаясь, а Тэхён слушал, кивал, поправлял ей воротник пальто. Движение привычное, будто повторял сотни раз.

Чонгук замер. Внутри что-то оборвалось. Не больно даже, а глухо, тяжело, как падает мешок с песком. Он хотел отойти, исчезнуть.

Чонгук ждал паники. Того самого испуганного зверька, который в прошлый раз заставил Тэхёна сбежать через чёрный ход. Но нет.

Тэхён улыбнулся. Спокойно. Дружелюбно. Как старому знакомому, которого не ждал, но и не боится.

— Чонгук? — он сделал шаг вперёд, не отпуская девушку, держа её за руку. — Давно не виделись.

Чонгук стоял как вкопанный. Горло сжалось, слова не шли.

— Привет.. — выдавил он наконец.

Тэхён повернулся к девушке, слегка сжал её ладонь.

— Это Чонгук. — сказал он. — Мой давний друг. Мы вместе учились.

Давний друг. Четыре года он ждал, чтобы услышать что-то другое. А услышал это.

— Очень приятно. — девушка улыбнулась Чонгуку. У неё были добрые глаза и открытое лицо. Она даже не подозревала, что сейчас в груди у этого "давнего друга" всё разрывается на куски. — Тэхён много о тебе рассказывал.

— Правда? — Чонгук перевёл взгляд на Тэхёна. Тот стоял ровно, без тени смущения. В глазах ни намёка на ту ночь, на их разговор, на то, как он целовал его, задыхаясь от желания.

— Конечно. — Тэхён кивнул. — Мы же столько лет знаем друг друга.

Чонгук понял. Он не просто избегал. Он переписал историю. Вычеркнул всё, что между ними было, оставив только удобную, безопасную версию "друзья". Ни ночи. Ни поцелуев. Ни "я скучал, идиот".

— А это Джэн. — Тэхён слегка приобнял девушку за плечи. — Моя девушка. Уже год вместе.

Год. Целый год. Пока Чонгук сходил с ума, пытаясь понять, почему тот молчит, Тэхён уже был в отношениях с кем-то другим. Год — это не случайность. Это выбор.

Чонгук кивнул, механически, не чувствуя губ.

— Поздравляю. — сказал он. Голос прозвучал чужим, деревянным. — Вы хорошо смотритесь.

— Спасибо. — Джэн просияла. — Тэхён говорил, что вы давно не виделись. Может, как-нибудь выпьете кофе, вспомните старое?

— Может быть. — Чонгук выдавил улыбку. — Я позвоню.

Тэхён смотрел на него спокойно. В этом взгляде не было ни вины, ни сожаления. Только лёгкое, почти незаметное предупреждение "не испорть. не сейчас".

— Будет здорово. — сказал Тэхён. — Правда, я сейчас очень занят, но.. Может, на следующей неделе.

Чонгук кивнул. Развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. С каждым шагом он чувствовал, как внутри рассыпается что-то, во что он ещё надеялся.

Чонгук вернулся в свою жизнь, как возвращаются в квартиру, где когда-то случился пожар, всё на месте, но пахнет гарью, и ты не можешь найти источник, потому что он внутри.

Он работал. Звонки, встречи, контракты. Кофе, клавиатура. Клавиатура, кофе. Сотрудники привыкли, что босс не обедает. Только новый стажёр однажды спросил: "Чонгук-сси, у вас всё в порядке? Вы бледный". Чонгук ответил: "Всё отлично" и улыбнулся так, что стажёр больше не спрашивал.

В тот вечер он сидел на кухне один, смотрел в телефон. Диалог с Тэхёном был открыт, он вспоминал его слова. Потом написал: "давай в пятницу? в кофейне". Отправил и отложил телефон.

Ответ пришёл через час: "хорошо. во сколько?"

Чонгук выдохнул и вдруг почувствовал, как в горле что-то щекочет. Не больно. Просто странно. Он откашлялся, сплюнул в раковину.

На белом фарфоре лежал один маленький красный лепесток. Бархатистый, с тонкими прожилками, ещё влажный. Пах розами, сладко, приторно, тошнотворно.

Чонгук уставился на него. Потрогал пальцем, настоящий. Внутри что-то ёкнуло, но он быстро смыл лепесток. "Съел что-то не то" — решил он. "Аллергия. Сезонное".

Но странное тепло в груди осталось.

Утром он проснулся от того, что горло саднило, как будто всю ночь дышал сухим, горячим воздухом. Он откашлялся. Ничего. Только лёгкий привкус металла.

На работе он пил воду литрами. Коллеги шутили, что он готовится к марафону. Чонгук улыбался, но улыбка выходила натянутой. Он чувствовал что-то в груди, не боль, не тяжесть, а так, будто там, под рёбрами, кто-то неслышно дышит. Маленький, чужой.

Вечером он снова откашлялся. На этот раз в раковину упали два лепестка чуть больше вчерашнего. Чонгук долго смотрел на них, потом выбросил в мусорное ведро и ушёл спать. Не раздеваясь. Просто лёг поверх одеяла и уставился в потолок.

"Это из-за стресса", — сказал он себе. — "Из-за него. Из-за встречи. Из-за того, что я всё ещё.."

Он не додумал. Внутри, в груди, шевельнулось что-то и он резко замолчал.

Ночью его разбудил кашель. Не тот, сухой и навязчивый, а глубокий, выворачивающий, будто из самых лёгких. Чонгук сел на кровати, сжимая горло, и закашлялся так, что из глаз брызнули слёзы.

Он добежал до ванной, склонился над раковиной. Изо рта вылетели сразу несколько лепестков. Мокрых, скользких, с тёмными разводами.

Кровь.

Не просто прожилки, целые алые полосы на белом фарфоре. Чонгук смотрел на них, тяжело дыша. В зеркале отражался бледный, растрёпанный человек с влажными губами и испуганными глазами.

Он загуглил "кашель с лепестками цветов и кровью" и прочитал про ханахаки. Всё. Про корни, про удушье, про то, что болезнь уходит только с взаимностью или с удалением способности любить. Закрыл браузер и долго сидел на полу ванной, прижав колени к груди.

"Не бывает такого", — твердил он. Но внутри, под рёбрами, он уже чувствовал это нечто. Маленькое, живое. Оно пульсировало в такт его сердцу, только чуть медленнее. Своим ритмом.

Отныне каждое утро начиналось с ритуала: встать, дойти до ванной, откашляться в раковину. Лепестков становилось всё больше. Иногда целые бутоны, маленькие, нераскрывшиеся, но уже красные, как кровь.

Чонгук привык. Почти.

Он перестал удивляться, когда после чистки зубов сплёвывал красноватую слюну. Перестал вздрагивать, когда в горле что-то царапало изнутри, он знал, что это шипы. Они ещё были маленькими, мягкими, но он чувствовал каждый.

На работе он надел водолазку с высоким воротником, скрыть покраснение на шее. Коллеги спросили, не жарко ли. Он ответил, что кондиционер дует.

Вечером он смотрел в календарь. До встречи три дня. В груди, где пульсировали чужеродные корни, разлилось что-то тёплое. Не боль. Предвкушение? Страх? Надежда?

Он не знал. Он просто ждал.

Чонгук проснулся от острой, режущей боли в правой руке. Такая бывает, когда заноза заходит глубоко под ноготь, только в десять раз сильнее. Чонгук поднёс ладонь к лицу и замер.

Из тыльной стороны, между костяшками указательного и среднего пальца, пробивался тонкий зелёный росток. Живой. С маленькими, ещё мягкими шипами и двумя нераскрывшимися бутонами. Кожа вокруг была натянутой, красной, воспалённой, будто растение раздвигало волокна, не спрашивая разрешения.

Чонгук дотронулся до ростка, тот был твёрдый, как часть тела. Потянул и вскрикнул. Боль была такая, будто он пытался выдрать нерв. Из ранки выступила кровь. Росток не поддался.

Он сидел на краю кровати, сжимая руку, и чувствовал, как внутри пульсирует что-то чужое. Живое.

К вечеру появился второй росток, на левом предплечье. Меньше, но такой же болезненный. Чонгук намотал бинты, надел рубашку с длинным рукавом. На работе никто ничего не заметил.

Ночью он не спал.