Lyasihka

Джон в очередной раз просматривал рентгеновские снимки, когда дверь его кабинета распахнулась без стука. На пороге стоял Лололошка, и вид у него был, мягко говоря, нездоровый.

— Ло? — Джон оторвался от снимков, обеспокоенно хмурясь. — Ты чего не позвонил? Я бы…

Он не успел договорить. Лололошка сделал неуверенный шаг вперед, его ноги подкосились, и он мешком рухнул на пол, едва не сбив стойку с медицинскими журналами.

— Лололошка! — Джон вскочил, в два шага оказавшись рядом с другом. Паника холодной волной прокатилась по венам, но годы практики главврача взяли свое. Он тут же переключился в рабочий режим.

Быстрый осмотр. Пульс — нитевидный, едва прощупывается. Дыхание — поверхностное, почти незаметное. Кожа — ледяная, с мертвенной бледностью, под глазами залегли чернильные тени. Губы синюшные, потрескавшиеся. Джон приподнял веко друга — зрачки были сужены до крошечных точек и почти не реагировали на свет.

«Черт, черт, черт!» — мысленно выругался он, осторожно перетаскивая обмякшее тело на кушетку.

Они не виделись несколько недель. Лололошка говорил, что уезжал по каким-то «личным делам», отмахивался от расспросов, обещал зайти, как только вернется. И вот, зашел.

Джон, как врач, видел подобное состояние раньше. Резкая потеря веса, истощение, апатичность, а теперь и потеря сознания с такими симптомами… Картина складывалась в его голове, и она ему совсем не нравилась. Он знал своего друга — вечно активного, неугомонного, с горящими глазами и тысячей идей. Этот человек на кушетке был лишь бледной тенью того Лололошки, которого он знал.

Он взял кровь на анализ, поставил капельницу с физраствором и глюкозой, чтобы хоть как-то поддержать организм. Пока капала жидкость, Джон сидел рядом, не сводя глаз с бледного лица друга. Что могло довести его до такого состояния? Болезнь? Но какая? Ничего из известного ему не подходило под все симптомы сразу.

И тут в его медицинский, рациональный ум закралась ужасная, грязная мысль. Мысль, которую он тут же попытался отогнать, но она возвращалась снова и снова.

Суженные зрачки. Заторможенность, которую он замечал в их последних телефонных разговорах. Резкое истощение. Скрытность. «Личные дела».

Джон потер лицо руками. Нет. Не может быть. Не Лололошка. Он был самым светлым и принципиальным человеком из всех, кого Джон знал. Но факты были упрямой вещью. С точки зрения медицины, это была классическая картина последствий употребления тяжелых наркотиков. Опиоидная группа. Организм просто сжигал себя изнутри.

Эта мысль вызывала у него тошноту и злость. Злость на себя — как он, врач, друг, мог не заметить? Злость на того, кто подсадил его на эту дрянь. Злость на самого Лололошку за то, что он не пришел раньше, не попросил о помощи.

Лололошка очнулся через несколько часов. Он медленно моргнул, фокусируя взгляд на белом потолке. В носу стоял знакомый запах антисептиков.

— Джон?.. — голос был слабым.

— Я здесь, — Джон тут же подошел ближе, его голос был напряженным и жестким. — Лежи спокойно. Ты у меня в клинике.

Лололошка попытался сесть, но слабость была такой всепоглощающей, что он смог лишь слегка приподнять голову.

— Что… что случилось?

— Ты потерял сознание у меня в кабинете, — отрезал Джон, скрестив руки на груди. Он решил не ходить вокруг да около. — Ло, нам нужно серьезно поговорить. Я твой друг, и я врач. Я не буду тебя осуждать, но ты должен сказать мне правду. Как долго ты на этом сидишь?

Лололошка непонимающе уставился на него.

— Сижу? На чем?

— Не притворяйся, пожалуйста! — в голосе Джона прорвалось отчаяние. — Наркотики, Лололошка! Я вижу все симптомы! Истощение, зрачки, коллапс! Кто тебя на это подсадил? Мы вытащим тебя, я обещаю! Я найду лучших специалистов, мы проведем детоксикацию, реабилитацию… Только признайся!

На лице Лололошки отразилась целая гамма эмоций: сначала — шок, потом — горькая, почти истерическая усмешка. Он слабо рассмеялся, но смех тут же перешел в мучительный кашель.

— Наркотики? — прохрипел он, когда приступ прошел, и посмотрел на друга с искренним изумлением. — Джон, ты серьезно? Я? Да я даже кофе пью раз в год!

— Тогда объясни мне это! — Джон ткнул пальцем в сторону капельницы, потом обвел рукой бледное, изможденное лицо друга. — Объясни свое состояние! Я врач, Ло, меня не обманешь!

Лололошка тяжело вздохнул, собираясь с силами. Он видел, что Джон не шутит, и его теория, какой бы абсурдной она ни казалась, была для него единственным логичным объяснением. Раскрывать свою настоящую тайну было нельзя. Ни за что.

— Ладно, ладно, ты почти угадал, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более беззаботно. — Это зависимость. Но не от веществ.

Джон недоверчиво прищурился.

— Я… подсел на одну компьютерную игру, — выпалил Лололошка первое, что пришло в голову. — Очень, знаешь, затягивающую. С полным погружением. Я там… застрял на несколько недель. Забывал есть, спать… Ну, ты знаешь, как это бывает. Увлекся.

Джон молча смотрел на него. Его лицо не выражало ничего, кроме холодного профессионального скепсиса.

— Компьютерная игра, — медленно повторил он, словно пробуя слова на вкус. — Ты хочешь сказать, что довел себя до клинического истощения и коллапса, играя в игру?

— Ну… да? — Лололошка попытался изобразить виноватую улыбку. — Звучит глупо, я знаю. Но она правда очень реалистичная! Я просто потерял счет времени. Обещаю, больше такого не повторится.

Джон подошел к столу, взял папку с результатами анализов и несколько секунд молча ее изучал. Затем он поднял глаза на Лололошку. Взгляд у него был тяжелый.

— Твои анализы крови… странные, — произнес он ровным тоном. — Очень низкий уровень эритроцитов, но при этом гемоглобин почти в норме. Некоторые показатели вообще не соответствуют ни одной известной мне форме анемии или истощения. Это не похоже на простое голодание, Ло. Совсем не похоже.

Лололошка почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он мог обмануть Джона-друга, но обмануть Джона-врача было куда сложнее.

— Наверное, это из-за энергетиков, — быстро нашелся он. — Я пил их литрами, чтобы не спать. Наверное, они и сбили все показатели. 

Джон снова помолчал, затем с тяжелым вздохом отложил папку. Он подошел к кушетке и сел на стул рядом, заглядывая другу прямо в глаза. Его врачебная маска на мгновение спала, уступив место искреннему, почти отчаянному беспокойству.

— Ло, послушай меня. Я не верю в твою историю про игру. Ни на секунду. Но я также вижу, что ты по какой-то причине не хочешь или не можешь сказать мне правду. Я не буду давить. Пока. Но пойми одно: твой организм на пределе. Еще один такой «срыв», и я могу не успеть тебя вытащить. Чем бы ты ни занимался, что бы с тобой ни происходило — это тебя убивает.

Лололошка молчал, не в силах выдержать этот прямой, полный тревоги взгляд. Каждое слово Джона было правдой, только причина была куда более чудовищной, чем он мог себе представить.

— Я оставлю тебя в клинике на несколько дней, — продолжил Джон уже более ровным, профессиональным тоном. — Под наблюдением. Мы прокапаем тебе полный курс поддерживающих препаратов, витаминов, питательных смесей. Тебе нужен покой и нормальное питание. И никаких «компьютерных игр», договорились?

— Договорились, — тихо прошептал Лололошка, чувствуя одновременно и облегчение, и вину. Облегчение от того, что Джон временно отступил, и вину за то, что он заставляет своего лучшего друга так переживать и верить в худшее.

Следующие несколько дней прошли в тумане. Лололошку действительно пичкали витаминами и ставили капельницы. Ему приносили еду, к которой он едва притрагивался, ссылаясь на отсутствие аппетита после «голодовки». Это было ложью. Голод был. Нечеловеческий, всепоглощающий голод, который сводил его с ума. Запах крови медсестры, бравшей у него анализ, был пыткой. Вид сырого мяса в больничном супе вызывал спазм в горле. Он держался из последних сил, цепляясь за свои принципы.

Джон заходил каждый день. Он больше не упоминал наркотики, но его взгляд был внимательным и оценивающим. Он следил за каждым движением, каждым словом, пытаясь разгадать загадку. Он видел, что Лололошке становится немного лучше — капельницы делали свое дело, возвращая телу хоть какой-то ресурс. Но он также видел, что глубинной проблемы это не решало. В глазах друга по-прежнему плескалась темная, бездонная усталость.

На третий день, когда Лололошка уже мог сидеть, не чувствуя головокружения, Джон принес ему чашку горячего бульона.

— Пей, — сказал он, садясь напротив. — Это не обсуждается.

Лололошка послушно взял чашку. Теплая жидкость немного успокаивала внутреннюю дрожь.

— Джон… — начал он, не зная, что сказать. — Спасибо тебе. И прости, что напугал.

— Перестанешь извиняться и начнешь заботиться о себе — это будет лучшая благодарность, — ответил Джон, не сводя с него глаз. — Я все еще считаю, что ты мне врешь, Ло. Но я твой друг. И я буду рядом, даже если ты решил вляпаться в самое дурацкое и опасное дело на свете. Просто… просто знай, что дверь моего кабинета всегда открыта. И не только для того, чтобы ты в ней падал в обморок.

Лололошка слабо улыбнулся. Эта слепая, упрямая вера друга в него была одновременно и спасением, и самым тяжелым бременем. Он не мог рассказать правду, потому что боялся потерять эту веру, этого друга. Боялся увидеть в глазах Джона не беспокойство, а страх и отвращение.

— Я понял, — хрипло ответил он. — Я… буду осторожнее.

— Тебе нужна не осторожность, а помощь, — мягко возразил Джон. — Ты останешься здесь как минимум на несколько дней. А потом переедешь ко мне. Я прослежу, чтобы ты ел и спал по расписанию. Никаких игр.

Лололошка не стал спорить. Во-первых, сил не было. Во-вторых, он понимал, что Джон не отступится. А в-третьих… мысль о том, чтобы быть рядом с ним, почему-то приносила странное, болезненное утешение.

Следующие несколько дней прошли в тумане. Джон был неумолим: завтрак, обед и ужин строго по часам, витамины, постоянные проверки самочувствия. Он окружил Лололошку такой заботой, что тому становилось не по себе. Человеческая еда не давала ему сил, лишь создавала иллюзию нормальности и тяжесть в желудке. Голод никуда не делся. Он затаился, свернулся тугим, холодным узлом в животе, и с каждым часом становился все сильнее.

Лололошка старался держаться. Он улыбался, когда Джон рассказывал о своих пациентах, кивал, когда тот отчитывал его за попытку пропустить прием пищи, и делал вид, что ему становится лучше. Но это был самообман. Цвета мира тускнели, звуки становились приглушенными, а запах… Запах Джона сводил его с ума. Запах теплой кожи, легкого антисептика и чего-то неуловимо своего, личного. Запах живой, пульсирующей под кожей крови.

Однажды вечером Джон вернулся с работы особенно уставшим. Он сбросил пиджак на спинку стула, ослабил узел галстука и тяжело опустился в кресло напротив Лололошки.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, потирая виски.

— Лучше, — соврал Лололошка. Его голос звучал глухо даже для него самого. Взгляд невольно приковался к шее друга, к тому месту, где под кожей билась сонная артерия. Пульс. Жизнь.

— Это хорошо, — Джон устало улыбнулся. — Может, завтра уже сможешь прогуляться немного.

Лололошка сглотнул вязкую слюну. Его клыки вылезли, ныли, десны зудели. Инстинкты, которые он подавлял десятилетиями, ревели внутри, требуя своего.

— Джон… — начал он, сам не зная, что хочет сказать.

В этот момент его тело пронзила острая, судорожная боль. Голод больше не просил — он требовал, разрывая его изнутри. Лололошка согнулся пополам, хватаясь за живот. Перед глазами поплыли черные пятна.

— Ло! Что с тобой? — Джон мгновенно оказался рядом, его руки легли на плечи друга.

Прикосновение стало последней каплей. Запах крови ударил в нос с невыносимой силой. Разум отключился, уступая место первобытному инстинкту.

— Уходи… — прохрипел Лололошка, отталкивая его. Его глаза горели нездоровым, красным огнем. — Джон, уходи, пожалуйста! Сейчас же!

— Да что происходит, черт возьми?! — Джон не отступал, пытаясь заглянуть ему в лицо. — У тебя приступ? Боль?

— УХОДИ!

Крик сорвался с его губ вместе с последними остатками контроля. В следующую секунду Лололошка, движимый нечеловеческой силой, рванулся вперед.

Джон не успел среагировать. Он оказался прижат к полу, тяжесть тела друга вдавливала его в ковер. Он увидел лицо Лололошки — искаженное, чужое, с заострившимися чертами и глазами, в которых плескалось безумие.

— Я… я не хотел… — прошептал Лололошка, и его голос был полон слез и отчаяния. Он боролся сам с собой, но проигрывал. — Я вампир, Джон! Я вампир! Я скрывал это… я не могу больше… прости…

Истеричное признание потонуло в животном рычании. Руки Лололошки сжали воротник рубашки Джона и с треском рванули ткань, обнажая шею.

Джон замер, парализованный шоком. Вампир? Это звучало как бред сумасшедшего, но то, что происходило сейчас, было слишком реальным. Он видел удлинившиеся клыки, чувствовал горячее, прерывистое дыхание на своей коже. Страх должен был сковать его, заставить кричать, но вместо этого по телу разлилось странное оцепенение. Он смотрел в горящие глаза друга и видел в них не только голод, но и невыносимую муку.

Лололошка наклонился, и Джон почувствовал, как острые кончики клыков коснулись его кожи. Он инстинктивно зажмурился, ожидая боли.

Укус был резким, но не таким болезненным, как он ожидал. Скорее, это был пронзающий, глубокий укол, за которым последовало странное, растекающееся по венам тепло. А затем… затем пришло нечто совершенно неожиданное. Вместе с ощущением, как жизнь покидает его тело, по нервам прокатилась волна тупого, обволакивающего удовольствия. Это было неправильно, противоестественно, но так… приятно.

Джон понял, что вот-вот издаст стон — от смеси шока, боли и этого постыдного наслаждения. Он резко зажал себе рот ладонью, заглушая рвущийся наружу звук. Его пальцы вцепились в спину Лололошки, пока тот жадно пил, и единственной связной мыслью в затуманенном сознании было: «Так вот в чем дело…»

Мир для Джона сузился до точки, где клыки Лололошки входили в его шею. Время растянулось, превратившись в вязкую, тягучую патоку. Он чувствовал, как теплая кровь покидает его тело, и одновременно с этим по венам разливалась странная, пьянящая эйфория. Голова закружилась, мышцы расслабились, и борьба, которую он мог бы попытаться оказать, казалась теперь бессмысленной и далекой.

Лололошка пил отчаянно, как человек, умирающий от жажды и наконец добравшийся до источника. Его тело дрожало, прижимаясь к Джону, и сквозь туман в сознании врач мог различить тихие, сдавленные всхлипы. 

Постепенно первобытная жажда в движениях Лололошки начала уступать место чему-то более осознанному. Глотки стали медленнее, уже не такими резкими и жадными. Наконец, он с последним судорожным вздохом отстранился.

Его лицо было в крови Джона. Капли стекали по подбородку, пачкая воротник его собственной рубашки. Но взгляд… Взгляд изменился. Безумный красный огонь погас, уступив место бездонному ужасу и раскаянию. В его глазах снова появился цвет — яркая, живая синева, которая теперь казалась невыносимо печальной.

— Джон… — прошептал он, и его голос дрогнул. — О боже, Джон, что я наделал… Прости меня…

Он отшатнулся, словно обжегшись, и сел на пол, обхватив голову руками. Его плечи сотрясались от беззвучных рыданий.

Джон лежал на полу, пытаясь отдышаться. Слабость была всепоглощающей, но разум, на удивление, оставался ясным. Он медленно убрал руку ото рта и коснулся шеи. Пальцы нащупали две маленькие, кровоточащие ранки. Боль была тупой, пульсирующей, но совершенно терпимой. Гораздо сильнее было ощущение опустошенности и странной легкости в теле.

Он сел, опираясь на локти. Комната слегка плыла перед глазами.

— Так вот, значит, какие у тебя «личные дела», — голос Джона был хриплым и тихим, лишенным всякой злости. В нем звучала лишь бесконечная усталость и… понимание.

Лололошка вскинул на него заплаканные глаза, полные паники.

— Я не хотел! Я клянусь, я не хотел! Я пытался… я уезжал, искал донорскую кровь, что угодно, но ничего не вышло… Голод… он просто свел меня с ума. Я должен был уйти, не приходить к тебе…

— И умереть где-нибудь в подворотне? — закончил за него Джон. Он с трудом поднялся на ноги, держась за стену, и подошел к аптечке, которую всегда держал в гостиной. Достал вату, антисептик. — Думаешь, так было бы лучше?

Он вернулся и опустился на колени рядом с Лололошкой, который все еще сидел на полу, сжавшись в комок.

— Дай сюда, — мягко, но настойчиво приказал Джон.

Лололошка вздрогнул, когда Джон осторожно отстранил его руки от лица и промокнул остатки крови с его губ и подбородка. Затем он прижал ватный тампон, смоченный в антисептике, к своей шее. Легкое жжение привело его в чувство окончательно.

Джон отложил окровавленную ватку в сторону после того как кровь остановилась. Он попытался встать, но ноги подкосились. Потеря крови, пусть и не критическая, вместе с пережитым шоком дала о себе знать. Он тяжело осел на пол, прислонившись спиной к дивану и закрыв глаза.

— Джон! — Лололошка в ужасе подполз к нему, его голос дрожал от нового приступа паники. — Джон, тебе плохо? Это я… это все из-за меня… Прости, прости меня…

Джон медленно открыл глаза. Взгляд был тяжелым, затуманенным, но сфокусированным на лице напротив. Он видел этот страх, эту вину, это отчаяние, разрывающее Лололошку на части. И в этот момент вся усталость, вся боль отошли на второй план перед одним-единственным, всепоглощающим чувством.

— Я должен тебя ненавидеть, — прошептал Джон, его голос был едва слышен. — За то, что ты скрывал. За то, что чуть не умер от голода, пока я был рядом. За то, что сделал это…

Лололошка замер, ожидая приговора. Его плечи опустились, готовые принять любой удар.

— Но я не могу, — выдохнул Джон. — Не могу тебя ненавидеть.

И прежде чем Лололошка успел осознать смысл этих слов, Джон подался вперед. Он притянул его к себе, обхватив лицо ладонями, и поцеловал. Отчаянно, глубоко, смешивая свой вкус с привкусом собственной крови во рту Лололошки. Это был поцелуй, в котором не было ни капли брезгливости или осуждения. Только принятие. Полное, безоговорочное, со всеми его темными тайнами и мучительным голодом.

Они отстранились друг от друга, тяжело дыша. 

— Только не уходи больше, — прошептал он. — Прошу.

Лололошка лишь судорожно кивнул, не в силах произнести ни слова, боясь, что голос его снова сорвется на рыдания. Он вцепился в рубашку Джона. Несколько мгновений они сидели так в тишине, нарушаемой лишь их сбитым дыханием.

— Я… я теперь тоже стану таким? — вдруг тихо спросил Джон, нарушив молчание. Он слегка отстранился, заглядывая Лололошке в глаза. В его голосе не было страха, лишь любопытство.

Лололошка торопливо замотал головой, вытирая рукавом остатки слез.

— Нет! Нет, конечно, нет. Обращение… оно работает не так. Ты станешь вампиром, только если… если выпьешь моей крови.

Джон слушал его, а на его губах медленно проступала слабая, кривая усмешка. Он снова притянул Лололошку ближе, его взгляд стал до странного ясным и решительным.

— Я так и подумал, — хмыкнул он.

Джон осторожно, но уверенно отвел ворот своей рубашки в сторону, снова открывая вид на шею с уже запекшимися следами укуса.

— Я догадался, что ты еще не наелся, — его голос звучал ровно, почти буднично, но в нем слышались стальные нотки. — Ты просто сорвался, но голод никуда не делся. Так что давай. Пей. Сколько нужно, чтобы прийти в себя.

Лололошка отшатнулся, словно его ударили.

— Нет, — выдохнул он снова, но на этот раз голос прозвучал слабее. Неувереннее. Потому что голод, притихший лишь на мгновение, уже снова шевелился внутри, болезненно, жадно, отзываясь на запах крови, на тепло живого тела так близко.

Джон заметил это сразу. Конечно заметил. Он вообще слишком многое начал понимать за один этот вечер.

— Ло, — тихо сказал он, и в этом коротком имени было столько мягкости, что у того болезненно сжалось сердце. — Посмотри на меня.

Лололошка поднял взгляд.

Джон был бледен. Очень бледен. Под глазами залегли тени, волосы прилипли ко лбу, а на шее алели следы укуса, от одного вида которых Лололошке хотелось провалиться сквозь пол от стыда. Но взгляд у Джона оставался спокойным. Упрямым. Живым.

— Ты не чудовище, — произнес он медленно, будто хотел вбить эти слова ему под кожу. — И я не позволю тебе вести себя так, словно ты им являешься. Если тебе нужно — значит, нужно. Только на этот раз без паники, без попыток сбежать и без геройства, от которого ты сдохнешь раньше времени. Понял?

У Лололошки дрогнули губы.

— Ты говоришь так, будто это нормально.

— Нет, — Джон слабо усмехнулся. — Вообще-то это ни черта не нормально. Но это ты. А к тебе у меня, кажется, давно уже не осталось нормальных реакций.

Несмотря на все, у Лололошки вырвался короткий, ломкий смешок, тут же перешедший в судорожный вдох. Он закрыл лицо ладонью, пытаясь взять себя в руки.

— Я боюсь, — признался он глухо. — Если я снова потеряю контроль…

— Тогда я тебя остановлю.

— Ты не сможешь.

— Значит, попробую, — упрямо ответил Джон. — Но я больше верю в тебя, чем ты сам.

Эти слова оказались страшнее любого приказа. Потому что в них не было ни жалости, ни слепой жертвенности. Только доверие. Настоящее, тяжелое, почти невыносимое.

Лололошка медленно опустил руки. Его глаза снова блестели, но теперь в них было не только отчаяние.

— Если тебе станет плохо, ты сразу скажешь, — прошептал он. — Сразу, Джон. Не будешь терпеть. Не будешь делать вид, что все в порядке.

Он подался вперед медленно, опираясь ладонью о пол рядом с бедром Джона. Замер в нескольких сантиметрах от его шеи, тяжело дыша. От близости кружилась голова. От запаха — еще сильнее.

Он зажмурился.

— Я ненавижу это, — прошептал он.

Лололошка нервно выдохнул, и это теплое дыхание скользнуло по коже Джона. Тот едва заметно вздрогнул, но не отстранился. Наоборот — чуть повернул голову, открывая шею еще больше.

Этого оказалось достаточно.

Лололошка коснулся губами кожи сначала почти невесомо, словно спрашивая последнее разрешение. Джон втянул воздух сквозь зубы, пальцы его сжались на плече Лололошки, но он не сказал ни слова против. Тогда Лололошка прижался крепче, и через секунду клыки снова прокололи кожу.

На этот раз все было иначе. Не было той слепой, животной паники, что застилала разум в первый раз. Была лишь острая, почти болезненная необходимость, смешанная с отчаянной нежностью. Он пил осторожно, медленно, стараясь не причинять лишней боли, прислушиваясь к каждому вздоху Джона, к каждому сокращению мышц под его пальцами.

Джон сидел неподвижно, откинув голову на спинку дивана. Его рука, лежавшая на плече Лололошки, то сжималась, то расслаблялась, но он не пытался его оттолкнуть. Он терпел. Терпел легкое головокружение, которое медленно нарастало, превращаясь в ватную слабость во всем теле. Терпел странное, почти интимное ощущение чужой жизни, питающейся его собственной. Он просто был здесь. Позволял этому случиться. Потому что альтернатива была в тысячу раз хуже.

Лололошка почувствовал, как тело Джона обмякло, и тут же отстранился. Его губы были алыми, а в глазах, только что горевших нечеловеческим голодом, снова проступила ясность и мучительная вина. Он тут же прижал ладонь к шее Джона, к свежим ранкам, словно пытаясь своей волей остановить кровь.

— Хватит, — прошептал он, его голос был хриплым. — Достаточно.

Джон медленно открыл глаза. Мир перед ним слегка качался, но взгляд был осмысленным. Он посмотрел на Лололошку — на его лицо, с которого почти сошел лихорадочный румянец, на глаза, в которых больше не было безумия голода.

— Лучше? — тихо спросил он.

Вместо ответа Лололошка прижался к нему, утыкаясь лбом в изгиб его шеи и плеча, стараясь не касаться укуса. Он обнял его крепко и плечи Ло затряслись в беззвучных рыданиях. Это были уже не слезы паники и ужаса. Это были слезы облегчения и сокрушительного, всепоглощающего стыда.

— Прости, — шептал он в ткань рубашки. — Прости, прости, прости…

Джон устало вздохнул и неуверенно, слабой рукой, обнял его в ответ, зарываясь пальцами в растрепанные волосы.

— Я же сказал, хватит, — пробормотал он. — Мы разберемся. Просто… дай мне минуту. Голова кружится.

Они сидели так на полу, в тишине, посреди гостиной, залитой тусклым светом ночного города. 

Через несколько минут Джон шевельнулся.

— Помоги мне встать, — попросил он. — Думаю, диван будет удобнее, чем пол.

Лололошка тут же отстранился, заглядывая ему в лицо с тревогой. Он помог Джону подняться, поддерживая его, и тот тяжело опустился на диван, откидываясь на подушки. Лололошка остался стоять перед ним на коленях, не зная, что делать дальше.

Джон посмотрел на него, и в его взгляде промелькнула тень прежней, знакомой иронии.

— Ну и видок у тебя, — сказал он, протягивая руку и стирая большим пальцем алую каплю с его щеки. — И у меня, полагаю, тоже.

Лололошка вздрогнул, но не отстранился.

— Я принесу воды. И… и что-нибудь для тебя. Чтобы восполнить… — он не смог договорить.

— Потом, — перебил его Джон. — Сначала сядь. Сюда.

Он похлопал по месту рядом с собой. Лололошка колебался лишь секунду, а потом сел на самый краешек дивана, готовый вскочить в любой момент.

Джон вздохнул и сам подвинулся ближе, почти вплотную. Он взял руку Лололошки в свою. Его ладонь была прохладной, но хватка — на удивление крепкой.

— Это теперь всегда так будет? — спросил он тихо, без осуждения, просто констатируя факт.

Лололошка опустил голову.

— Не знаю. Я… я стараюсь обходиться донорской кровью. Обычно получается. Но иногда… иногда голод становится слишком сильным, и она перестает помогать. Как наркотик, к которому вырабатывается привыкание...

— И тогда тебе нужна… живая?

Лололошка мучительно кивнул.

— Понятно, — Джон помолчал, переваривая информацию. — Значит, будем искать решение. Другие вампиры как-то с этим справляются.

— Я не знаю других, — глухо ответил Лололошка. — Я всегда был один.

От этих слов у Джона что-то болезненно сжалось в груди. Вся эта таинственность, эти внезапные отъезды, эта вечная тень в глазах — все вдруг встало на свои места, сложившись в картину невыносимого, бесконечного одиночества.

— Больше нет, — твердо сказал он. — Слышишь меня? Больше ты не один.

Он притянул Лололошку к себе и обнял, укладывая его голову себе на плечо. Лололошка замер, а потом медленно расслабился, позволяя себе эту роскошь — опереться на кого-то. Впервые за очень, очень долгое время.

— Тебе нужно отдохнуть, — пробормотал Джон, чувствуя, как его самого накрывает волна слабости и усталости. — Нам обоим нужно...