Лукиан

Несмотря на небольшое число вспомнивших (6% по результатам опроса), наш автор, Лукиан из Самосаты, заочно хорошо нам знаком.

Одно из первых упоминаний о нем, в частности, было в заметке о Фаулзе (можно перечитать здесь - https://t.me/Centonis/382).

Более свежее упоминание было в заметке о Джонатане Свифте, которого можно считать одним из тех, кто возродил любимый жанр Лукиана, — мениппею (https://telegra.ph/Dzhonatan-Svift-12-01).

Не помню, упоминал ли я Лукиана в заметке о Вольтере, но факты прямого подражания Вольтера своему знаменитому предшественнику не нуждаются в пространных доказательствах: достаточно сравнить тексты ))

К сожалению, город Самосата, в котором примерно 1900 лет назад родился Лукиан, сейчас находится под водой (после завершения в 1990-м году строительства так называемой плотины Ататюрка).

Но две тысячи лет назад это был пусть и захолустный по масштабам Рима, но довольно большой город, расположенный на берегу Евфрата, в римской провинции Сирия, помнивший еще те времена, когда он был столицей Коммагенского царства.

Точные годы жизни Лукиана неизвестны, вариации встречал всякие, но можно примерно их прикинуть как 120-180 — от 115 года до 125 года, но основные свои тексты Лукиан написал в период правления другого нашего автора, — Марка Аврелия (https://telegra.ph/Mark-Avrelij-03-16).

И, надо сказать, это было благодатное время.

Собственно, не зря Аврелий считался последним из "хороших" императоров ))

В Афинах, например, была восстановлена Платоновская академия (в 176 году), философы и риторы получали государственные пособия, по всем центральным городам существовали риторские и философские школы, прекратились казни и гонения за высказывание своих мыслей, провинции начали уравниваться в правах с Италией, большое внимание уделялось судопроизводству и законодательству.

Тацит, доживший до этого времени, писал: “Настали годы редкого счастья, когда каждый может думать, что хочет, и говорить, что думает”.

Элий Аристид, один из самых известных греческих риторов того времени, говорил, обращаясь к римлянам: “При вас все для всех открыто. Всякий, кто достоин государственной должности, перестает считаться чужеземцем. Имя римлянина стало достоянием всего культурного человечества. Вы установили такое управление миром, как будто он является одной семьей”.

Все риторы, кстати, вели кочевую жизнь ))

Весть о приезде в город знаменитого оратора вызывал целую сенсацию; принимались все меры, чтобы ритора почтить должным образом; рабы обходили весь город и приглашали собраться местных любителей словесности; публика нарасхват раскупала скамьи и кресла, а для оратора устраивалось специальное возвышение.

Собрав богатую жатву в очередном регионе, ритор снова отправлялся в путь, обычно со своими учениками: они опасались долго оставаться на одном месте, понимая, что прелесть новизны - весьма преходящая материя, а конкуренцию между ораторами тоже никто не отменял (хотя, по некоторым свидетельствам, нечто вроде "Конвенции детей лейтенанта Шмидта" имелось и в те времена).

Вполне возможно, именно это и привело к тому, что, выбирая себе занятие, Лукиан выбрал путь странствующего ритора-софиста, вместо того, чтобы по примеру своего отца и дяди стать ремесленником или резчиком по камню.

Если доверять собственному жизнеописанию Лукиана (прежде всего, имею в виду «Сновидение, или жизнь Лукиана» и «Дважды обвинённый, или Судебное разбирательство»), то где-то в возрасте 40 лет, он почувствовал отвращение к риторике и решил обратить внимание на философию.

Именно в этот период жизни (примерно со 160 по 180 годы) им и были написаны те произведения, которые нас интересуют.

В своих текстах Лукиан гордо называет себя сирийцем (ассирийцем), родным языком, скорее всего, для него был арамейский, но писать он предпочитал на классическом аттическом диалекте, языке Платона, Демосфена и Аристофана, слегка устаревшем уже в его времена.

Полагаю, что так им достигался максимальный контраст между довольно высокопарным стилем и зачастую ироничным или саркастичным содержанием множества написанных им текстов.

Если же говорить о том новом, что привнес именно Лукиан, — то надо вспоминать прежде всего невиданный ранее прием смешения жанров.

К примеру, диалог в те времена был прежде всего формой философского рассуждения.

Сам Лукиан пишет об этом в своей неподражаемой манере так:

"Надо сознаться, что первоначально не очень были родственны и дружны между собою диалог и комедия: первый заполнял собою досуг домашнего уединения, а равно и прогулки с немногими друзьями; вторая, отдав себя на служение Дионису, подружилась с театром: играла, шутила, подсмеивалась, выступала размеренным шагом, иногда под звуки флейты, и вообще, обычно уносимая легкими анапестами, издевалась над приятелями диалога, величая их любителями высоких материй и гуляками заоблачными и тому подобными прозвищами.

Комедия поставила своей единственной целью высмеивать их, изливая на них всю свою вакхическую свободу, выводя философов то шагающими по воздуху и ведущими беседы с облаками, то измеряющими блошиные прыжки, и тем намекала, конечно, на то, что они-де занимаются неземными тонкостями. 

Напротив, диалог создавал величавые беседы, философствуя о природе и добродетели. Таким образом, говоря языком музыкантов, диалог и комедия звучат как самый высокий и самый низкий тона, разделенные дважды полною гаммой.

И все же я дерзнул сблизить и согласовать в едином ладе столь далекие друг другу роды искусства, хотя они были и не очень послушны, нелегко давались в руки и с трудом шли на такое соглашение".

Читателям блога, рекомендую в первую очередь обратить внимание на "Диалоги в царстве мертвых", на "Разговоры богов" и на любопытнейший текст под названием "Александр, или Лжепророк".

Для нас также важно, что именно Лукиан стал практически первым писателем-фантастом европейской литературы, одну из загаданных цитат, про полет на Луну, я взял как раз из "Икаромениппа".

В этом тексте Менипп, желая узнать, чему должно верить относительно божественного управления миром, прокрадывается на Олимп и созерцает Юпитера при исполнении им своих верховных обязанностей.

В небе находится много отверстий, забитых крышками, и при каждом из них устроен золотой унитаз (зачеркнуто) стул. Юпитер сидит на первом из этих стульев и выслушивает молитвы  смертных: один просит у него царства, другой – скорой смерти отца, третий – удачного процесса, дальнейший – победы на Олимпийских играх и т. д. Возмущенный всеми этими молитвами, Юпитер посылает ветры в Скифию, чтобы залить ее ливнем, выжечь Африку и засыпать снегом Грецию:

«Ты, северный ветер, высуши Лидию; Зефир должен поднять бурю в Адриатическом море и высыпать 10000 четвериков града на Каппадокию». Наказав нечестивцев, Юпитер в совершенно спокойном настроении удалился с золотого стула. Наступил час ужина ))

Еще большего внимания заслуживает первая "космоопера" под названием "Правдивая история", в которой моряки, будучи унесенными сначала с помощью торнадо на Луну, в итоге добрались до Венеры ))

Это блестяще сделанная пародия на фантастические рассказы о путешествиях в далекие страны, нашла многочисленных последователей, среди которых нельзя не упомянуть Томаса Мора, Франсуа Рабле и Джонатана Свифта. Станислав Лем попросил, чтобы и его упомянули тоже в этой связи, выполняю его просьбу ))

Лукиан сам называет двух адресатов своей пародии — склонного к фантазиям историка IV в. до Р. Хр. Ктесия из Книда и Ямвула, автора фантастического описания путешествия по Индийскому океану, но есть основания считать, что пародировалось и утраченное для нас сочинение Антония Диогена «Чудеса по ту сторону Туле», где действие развертывалось на севере Атлантического океана.

Характерно, что для современников Лукиан остался не самым удачливым ритором и недостаточно начитанным философом:

«Он привык читать быстро, – писал один из его современников, – и судить кратко; с присущей его уму сообразительностью он мало тратил времени на то, чтобы всмотреться внимательно в читаемые им произведения, понять их характеристические черты и оригинальность физиономии. Его ум, живой и деятельный, скользил по идеям, и он довольствовался поверхностным познанием. Входить в обсуждение изученного им в общем и целом, он не имел ни терпения, ни широты взгляда для того, чтобы хорошо понять его. Некоторые частности его увеселяли и интересовали, и он овладевал ими мимоходом, и в этом состояло все, что удержал он при себе"

Сатирики редко бывают оценены при жизни ))

Да и после смерти к нему была масса претензий, особенно со стороны победившего христианства: так выглядела, к примеру, статья о Лукиане в византийской энциклопедии «Суда» (конец 10-го века):

"Лукиан Самосатский прозван богохульником и злословцем за то, что в его диалогах содержатся насмешки над божественным.

Жил он при императоре Траяне и его преемниках. Сначала Лукиан был адвокатом в сирийском городе Антиохия, но, не добившись успеха на этом поприще, обратился к ремеслу логографа. Написано им без числа. Говорят, что умер он, растерзанный собаками, ибо боролся против истины.

И в самом деле, в «Жизнеописании Перегрина» он нападает на христианство и надругается, нечестивец, над самим Христом. За эти бешеные выпады было ему уготовано достойное наказание в этом мире, а в будущем вместе с Сатаной он получит в удел вечный огонь".

А в 16-м веке его сочинения, как и сочинения многих наших авторов, попали в "Индекс запрещенных книг" (список публикаций, которые были запрещены к чтению Римско-католической церковью под угрозой отлучения).

Главной причиной для такой ненависти принято считать небольшой трактат "О смерти Перегрина".

Этот текст и сейчас может потрясти воображение верующего читателя, хотя направлен он скорее против киников.

Но с моей точки зрения, основным поводом послужило другое сочинение, под названием "Беглецы", в котором нет ни слова о христианах, но весьма узнаваемо описывается некая "загадочная секта" и "изгнатель демонов".

«По-видимому, Лукиан не раз вспоминает о христианах, рисуя в своих “Беглецах” этих бледнолицых людей с обритыми головами, ведущих скитальческий образ жизни» 

"Лукиан имел, без сомнения, странное представление о «распятом софисте, который ввел эти новые таинства, и успел убедить своих последователей, чтобы они поклонялись ему одному. Он с жалостью относится к такому легковерию. Да как и не впасть во все нелепости несчастным, которые вообразили, что будут бессмертны? Киник, который испаряется в Олимпии, и христианский мученик, который ищет смерти, чтобы быть со Христом, кажутся ему безумцами одного порядка.

В виду этих смертей, выставочных, накликанных добровольно, он выражается, как Аррий Антонин: «Если вам так хочется жариться, делайте это у себя, на свободе и без этой театральной обстановки».

Старание собрать останки мученика, воздвигать ему алтари, притязание получать через него чудесные исцеления и превратить его костер в святилище пророчеств, — все это сумасбродства, общие всем сектантам. Лукиан полагает, что над ними можно только смеяться, когда к ним не примешаны плутни. Он осуждает пострадавших только потому, что они вызывают палачей.

Он был первым проявлением той формы человеческого гения, которой полнейшим воплощением был Вольтер, и который во многих отношениях есть истина. Так как человек не может серьезно разрешить ни одной из метафизических задач, которые он неосторожно возбуждает, то что же делать мудрому среди войны религий и систем? He вмешиваться, улыбаться, проповедывать терпимость, человечность, беспритязательную благотворительность, веселость.

Зло в лицемерии, в фанатизме, в суеверии. Заменить одно суеверие другим, значит оказать плохую услугу бедному человечеству.

Радикальное исцеление нам дает Эпикур, который одним ударом рассекает религию, ее предмет и страдания, которые она влечет за собой.

Лукиан является нам, как мудрец, заблудившийся в мире безумцев. Он не питает ненависти ни к чему и смеется над всем, кроме серьезной добродетели".

(цитирую по книге Эрнеста Ренана "Марк Аврелий и конец античного мира").

А вот цитата из "Беглецов" о сирийце, "изгоняющем демонов":

«Весь мир  знает этого достопримечательного мужа, как он падающих при новолуниях, вращавших своими глазами и выпускавших изо рта пену, восстановлял, делал их здравыми и навсегда освобождал их от несчастья, отправляя их домой.

Он приближался к лежащему на земле больному и спрашивал, откуда он пришел в это тело. Больной не говорил ни слова, но злой дух отвечал по-гречески или на каком-либо ином иностранном языке, как и откуда он пришел в этого больного.

Он обращался к больному с заклинаниями и, если дух не хотел слушать его, то он прибегал к устрашениям и навсегда изгонял беса из тела. Я раз сам видел, как исходил такой дух, весь черный и дымный»

Соответствующие цитаты в евангелии от Матфея (17:14-18, 8:29) и от Марка (9:19-26, 5:6-9) можете почитать сами, эта аналогия лежит на поверхности.

Мне показалось интересным еще сравнение, сделанное одним из средневековых схоластов, описанного Лукианом города из "Правдивой истории" и текста Апокалипсиса:

«Город на острове блаженных, – описывает Лукиан, – создан из чистого золота и окружен смарагдовыми стенами.

Семь ворот его построены из коричневого дерева, и здания всех улиц и общественные места созданы из слоновой кости; там же великие алтари, на которых жертвуются гекатомбы, каждая из неизмеримого смарагда.

Кругом города течет источник великолепного мира, и купальни, построенные на нем, представляют собой роскошные палаты, устроенные из кристаллов...

И никогда не бывает у них ночи; нежный свет утренней зари проникает весь остров... там вечная весна и тихий ветер зефир веет над ними».

Апокалипсис ап. Иоанна Богослова: «И вознес меня (Ангел) в духе на великую и высокую гору и показал мне великий город святый Иерусалим, нисходивший с неба от Бога. Он имеет славу Божию. Светило его подобно драгоценнейшему камню, как бы камню яспису кристалловидному. ...Стена построена из ясписа, а город был чистое золото, подобное чистому стеклу. Основания стены города украшены всякими драгоценными камнями. Основание первое яспис, второе сапфир, третье халкидон, четвертое смарагд, пятое сардоникс, шестое сердолик, седьмое хризолит, восьмое берилл, девятое топаз, десятое хризопрас, одиннадцатое гиацинт, двенадцатое аметист. А двенадцать ворот – двенадцать жемчужин; каждые ворота были из одной жемчужины; улица города – чистое золото. И город не имел нужды ни в солнце, ни в луне, ...ибо слава Божия освещала его, и светильник его – Агнец».

Нам осталось слегка саркастически резюмировать, что тексты Лукиана от церковных запретов хуже не стали, и, спустя каких-то пару тысячелетий, были переведены на все языки мира ))

В качестве вишенки выложу, пожалуй, перевод, сделанный М. В. Ломоносовым:

"Разговор Лукианов между Александром Великим и Ганнибалом, где говорят Сципион, генерал римский, и Миной, которого эллинские идолослужители почитали адским судьею.

Александр. Постой ты, карфагенец, мне наперед итти должно.

Ганнибал. Я тебе не уступлю.

Александр. Хочешь ты со мной судиться перед Миноем?

Ганнибал. Хочу.

Миной. Что вы за люди?

Александр. Александр и Ганнибал.

Миной. Оба — великие люди, однако о чем вы спорите?

Александр. Кому должно наперед итти. Сей африканец таков нагл, что первенство отнять у меня хочет, несмотря на то, что я был монарх всея Азии и превеликий воин на свете.

Миной. Должно выслушать его доказательства: что ты против его скажешь, Ганнибал?

Ганнибал. Коль счастлив я, что буду говорить перед судьею, который не будет судить пристрастно, но взирать больше на правду, нежели на пустой вид! Итак, я говорю, что того, который, равно как я, возвысил себя своею собственною силою и счастие свое только одному самому себе должен, надлежит предпочесть тому, кто имеет свою славу от предков. Ибо, перешед из Африки в Ишпанию, так сказать, с одной горстью людей, прославил я себя своею собственною храбростию. И после смерти моего зятя, приняв все войско в мое повелительство, усмирил я целтиберов и галлов, которые лежат к западу. Потом, перешед Алпийские горы, одержал я победу на трех великих сражениях и убил в один день столько неприятелей, что мерял я четвериком золотые перстни, которые носили конные римские дворяне, и, перешед через мост, из убитых полков состоявший, завоевал я всю Италию до самого Рима. Все сие учинил я, не назвавшись Зевесовым сыном и не восхотев себе, богу, должного почтения. Знатнее всего есть то, что я войну имел не с армянами, не с мидянами, которые прежде сражения в бегство обращаются и победу оставляют тому, кто осмелится оной дождаться, но воевал с самыми храбрыми народами и с генералами, преискусными во всем свете. Притом все оные победы получил я не таким войском, которое бы дружно биться издавна приучено было, ниже солдатами, набранными из моего отечества, но наемными и отвсюду сбродными людьми. Я не был притом наследник скиптра, но простой гражданин карфагенский. Александр, напротив того, приняв от отца своего купно с короною войско, которое было непобедимо, требовал еще к тому счастия, чтобы победить роскошного владетеля и ослабевших от сластолюбия народов. Потом, ослепившись своею победою, отменил обычаи своих предков, убивал собственною своею рукою самых лучших своих другов, а инных отдавал на казнь и велел себя почитать как бога. Я посреде своих побед и торжеств, будучи позван в Африку обратно, чтобы стать противу Сципиона, послушал повеления как самый меньший гражданин. И когда меня там неправедно239госудили, то сносил я великодушно свое изгнание. Я позабыл было еще некоторую часть своей славы, что я все оные дела учинил, не имев никакой помощи от наук и не учившись у Аристотеля. И, ежели Александр требует преимущества для своей короны, то сие изрядно в рассуждении персов и македонян, а до меня оное ничего не надлежит, для того что я не родился его подданным и был прославлен храбрым и премудрым генералом, которого мужеству только счастие не всегда споспешествовало.

Миной. Хотя и груба речь, однако не варварская! Что ты, Александр, на то отвечаешь?

Александр. Слава бы моя была довольна дать мне преимущество, ежели бы я не хотел оное получить силою разума, равно как оружием, и торжествовать по моим словам, как по военным действиям, ибо, получив наследное владение после своего отца, колеблющееся и возмущенное его смертию, умел я оное укрепить казнию его убивцев и потряс Грециею, опровергнув Фивы. Потом, будучи выбран главным предводителем против варваров, простер я свою надежду и оружие далее, нежели другие, которые прежде меня были. Переправившись через Еллеспонт, победил я Дариевых генералов открытым боем, завладел всеми провинциями до Киликии, победил самого царя персидского и в один день только лавров собрал, что Хароновой барки недоставало на перевоз мертвых, толикое множество их было! Наконец, не говоря ни о Тире, ни о Арбеллах, покорил я всю Азию до Индии и самую Индию и океан поставил пределом моей империи. И, не довольствуясь толикими делами, перешел я через Дон, победил скифов, торжествовал над всеми неприятельми греческого народа и короны разделял по моим генералам. И, хотя по учинении толиких дел, человеческую силу превосходящих, люди богом меня почитали, однако сие им простительно, также и мне, что я на то для утверждения новой империи соизволил. Однем словом, ты видишь пред собою победителя половины света, у которого преимущество отнять хочет ссыльный, который умер рабом некоторого беззнатного царя в Вифинии. К сему присовокупить должно, что я все оные завоевания учинил, как лев, открытою силою. Напротив того, Ганнибал действовал однем коварством и после побежден собственным своим оружием. Он бесчеловечен был к побежденным, а я, напротив того, милостив. Однако он имеет позволение попрекать мне роскошным моим житьем, препроводив сам в Капуе долгое время в сластолюбии, чрез что потерял он плоды толиких побед? Мои увеселения не помрачили славы моего оружия: я ожидал триумфов, когда и неприятелей не было. Я мог бы еще и больше сказать в свое защищение, однако мне стыдно больше слов терять на толь справедливое мое требование. Только остается, чтобы наш спор развесть приговором.

Сципион. Подожди, Миной. Я имею нечто представить.

Миной. Кто ты таков?

Сципион. Я Сципион, который победил Ганнибала и покорил Карфагену.

Миной. Чего ж ты требовать хочешь?

Сципион. Я преимущество хочу отдать Александру, а Ганнибалу не уступаю.

Миной. Правдиво твое требование: ты поди перед Ганнибалом, а перед обеими Александр. Больше ничего мне не говорите"