Лучшая помощь

Чонин ненавидел соседа с первого дня. Не просто раздражался, а именно ненавидел, глубоко и принципиально, когда тот въехал в квартиру напротив и сразу же устроил вечеринку в три часа ночи. Их общая стена была тонкой, как бумага, и Ян слышал каждое движение, каждую ссору и каждый сдавленный плач, который Сынмин, видимо, считал личным.

Сынмин был хаосом. Он забывал ключи, орал песни под душем в час ночи и постоянно приводил каких то людей, которые потом уходили хмурыми. Чонин был порядком. Он работал фрилансером, раскладывал ручки по цветам и ненавидел, когда мир нарушал его ритм. Так продолжалось три месяца, пока в один дождливый вечер младший не вышел выбросить мусор и не наткнулся на Кима прямо под дверью.

Старший сидел на корточках, прижимая телефон к уху, но не говорил, а просто слушал, и лицо у него было такое, будто его сейчас вырвет. Айен хотел пройти мимо, как делал всегда, но замер, когда услышал из динамика чужой низкий голос.

— «Ты сам напросился. Будешь ныть ещё, я приеду и закончу то, что начал. Ты моя вещь, понял?» — Сынмин сбросил вызов и уткнулся лбом в колени, и его плечи затряслись так сильно, что это было видно даже в тусклом свете лампы.

Чонин должен был развернуться и уйти. Это не его дела, не его драма, не его человек. Но внутри что то щёлкнуло, и это не было сочувствием. Это была злость, только направленная не туда, куда надо. Он подошёл и грубо схватил парня за затылок, заставляя поднять лицо. Глаза опухшие, губы прикушены в кровь, на скуле свежий синяк, который вчерашний тональный крем не смог скрыть.

— Ты что, позволяешь кому то так с собой обращаться? — спросил Ян, и голос прозвучал жестче, чем он планировал. Сынмин дёрнулся, ударился спиной о дверь, и в его расширенных зрачках мелькнул сначала испуг, а потом странное облегчение.

— А ты меня ударишь? — спросил он с кривой усмешкой, и Чонин понял, что попал в ловушку.

Он втащил Кима к себе в квартиру, потому что тот был в одной футболке и дрожал. Запер дверь на два замка, чего никогда не делал раньше. Сынмин стоял посреди идеально чистого коридора, босой, грязный, пахнущий чужим потом и дешёвым виски, и смотрел на Чонина так, будто ждал приговора.

Айен молча прошёл на кухню, налил воды, поставил перед Сынмином и сел напротив. Сстарший выпил залпом, разбил стакан, не специально, а просто от дрожи в руках, и тут же начал собирать осколки голыми пальцами.

— Остановись, — сказал Ян, и Сынмин замер. Чонин взял его за запястье, провёл большим пальцем по внутренней стороне, где были видны следы от верёвки, старые и новые, и спросил:

— Ты хочешь, чтобы это прекратилось? — Сынмин заплакал снова, но тихо, без звука, и кивнул. А потом прошептал:

— Но я не знаю как. Он везде. Он меня найдёт, — младший подумал о том, что мог бы просто вызвать полицию.

Подумал о том, что мог бы выставить его за дверь. Вместо этого он сказал:

— Тогда ты будешь оставаться здесь. Но на моих условиях, — Ким поднял заплаканные глаза и спросил:

— Каких? — Айен переплёл их пальцы.

— Ты делаешь, что я говорю. Ты не споришь. Ты забываешь, что такое слово "нет", потому что у меня оно будет означать только одно. Если ты согласен на это, то я не дам тебя в обиду. Никогда. Никому.

Сынмин молчал долгую минуту, а потом медленно опустился на колени и положил голову Чонину на ноги, и это было страшнее любого крика.

Первую неделю Чонин просто заботился о нём. Мыл его в душе, потому что Сынмин боялся закрывать глаза. Кормил с ложки, заматывал порезы на пальцах, учил спать в тишине. Он не прикасался к нему иначе, чем необходимо для ухода, но каждую ночь Сынмин просыпался с криком, и младший просто брал его за руку и держал, пока дыхание не выравнивалось. На седьмую ночь Сынмин проснулся, сел на кровати и сказал:

— Ты ведь хочешь меня. Я же вижу. Почему ты не берёшь?

— Потому что если я начну, то не смогу остановиться, и ты испугаешься.

Сынмин усмехнулся той же кривой усмешкой, что и в первый вечер, и сказал:

— Попробуй.

Чонин думал, что у него хватит выдержки. Он ошибался. Он дотянул до следующего вечера, когда Ким намеренно пролил на себя горячий чай и зашипел не от боли, а от удовольствия, и Айен вдруг понял, что Хён делает это специально. Провоцирует. Хочет, чтобы Чонин его наказал. И тогда Чонин встал из за стола, подошёл к нему сзади, вынул кружку из дрожащих рук и сказал голосом, который не узнал сам:

— Иди в спальню и жди меня на колнях. Лицом к стене. Если повернёшься, я начну сначала.

Сынмин послушался сразу, слишком быстро, и Чонин видел, как его спина вздрагивает в предвкушении. Он дал ему постоять так пять минут, потом вошёл, молча, без лишних слов.

В спальне горел только ночник, и Ким был прекрасен в этом полумраке. Его бледная кожа, острые лопатки, тёмные синяки на рёбрах, которые Чонин ещё не успел убрать, но теперь ему хотелось поставить новые, свои.

Ян подошёл сзади, одной рукой сжал его затылок, прижимая щекой к холодной стене, а второй провёл по позвоночнику вниз, медленно, касаясь каждого позвонка подушечками пальцев.

Сынмин выдохнул так громко, что это было похоже на стон, и Чонин прошептал ему в ухо:

— Ты хотел этого. Ты хотел, чтобы я тебя сломал. Но я буду делать это так, как хочу я, — Он расстегнул джинсы Сынмина, стянул их вместе с нижним бельём до колен, и тот не сопротивлялся, только вжался щекой в стену сильнее, открывая шею.

Младший провёл зубами по изгибу, не кусая, просто дразня, а потом вдруг сжал пальцами его бёдра так сильно, что останутся следы.

— Ты никуда не уйдёшь. Ты даже не дёрнешься. Понял?

Сынмин закивал, и из его горла вырвался сдавленный звук, похожий на «пожалуйста».

Айен достал смазку из тумбочки, купил её ещё позавчера, когда понял, что не сможет больше ждать. Он наносил её медленно, растягивая парня одним пальцем, потом двумя, и всё это время Сынмин дрожал и кусал тыльную сторону ладони, чтобы не кричать.

Чонин убрал его руку и сказал:

— Не смей затыкаться. Я хочу слышать.

Он нашёл нужный угол и нажал, и Сынмин выгнулся дугой, захлёбываясь стоном, а младший замер, давая привыкнуть, и при этом гладил его по животу свободной рукой, успокаивая, хотя сам был твёрдым до боли.

— Смотри на меня, — приказал Чонин, и Ким с трудом повернул голову, и в его глазах стояли слёзы, но не от страха, а от переизбытка всего сразу.

Тогда Чонин вошёл до конца, медленно, одним плавным толчком, и замер внутри, чувствуя, как Хёна бьёт крупная дрожь. Он не двигался, просто стоял так, глубоко, и ждал, пока спазмы вокруг него ослабеют. А потом начал двигаться — медленно, размеренно, почти жестоко в своей неспешности. Каждый толчок заставляя Сынмина прикусывать губу и царапать стену ногтями.

Айен завязал ему глаза своей футболкой, и старший стал совершенно беспомощным, чувствуя только руки Чонина на своей талии, его дыхание на затылке и каждое движение внутри себя.

Ян ускорился, когда услышал, что Сынмин начал задыхаться, и схватил его за волосы, оттягивая голову назад, чтобы видеть лицо. Ким кончил без прикосновения к члену, с криком, который был похож на имя Чонина, сломанным пополам, и его тело сжалось вокруг Яна так сильно, что тот потерял контроль на несколько секунд и кончил следом, уткнувшись лицом в плечо старшего и оставляя на коже следы укусов.

Они упали на кровать, переплетённые, мокрые, тяжело дышащие. Чонин развязал повязку и увидел, что Сынмин улыбается — впервые за всё время, настоящей улыбкой, без горечи и без страха.

— Ты меня не сломал, — сказал он тихо.

— Я знаю, — ответил Айен и поцеловал его в уголок губ, впервые мягко. А потом укрыл одеялом, прижал к себе и прошептал:

— Теперь ты мой. И никто, слышишь, никто не посмеет к тебе прикоснуться, кроме меня.

Сынмин закрыл глаза и впервые за много месяцев уснул без кошмаров, чувствуя, как младший гладит его по волосам и дышит в затылок ровно и спокойно.