Love

Дождь над гоночной трассой не просто шел — он обрушивался на автодром стеной, стирая границы между серым асфальтом и таким же серым небом.
Макс только что сошел с подиума. Еще один кубок, еще одна дежурная порция шампанского, но в его глазах не было триумфа. Там была только выжигающая пустота, которую он безуспешно пытался заполнить ею.

Он нашел ее в моторхоуме, когда она собирала вещи. Макс не стал ждать приветствия. Он просто подошел и, словно это было самым естественным действием в мире, подхватил ее на руки.

— Макс, поставь меня, кроссовки испачкаешь, — выдохнула она, но в голосе уже не было злости, только бесконечная усталость от этой затянувшейся на годы осады.

— Пусть пачкаются, — отрезал он, прижимая ее к себе так крепко, будто она могла раствориться в этом дожде.

Он нес ее через весь паддок, игнорируя вспышки камер и недоуменные взгляды механиков. Для него в этот момент существовал только вес ее тела в его руках и едва уловимый аромат ее духов, который перебивал даже запах жженой резины.

Когда они оказались в тишине его личной комнаты, он осторожно опустил ее на диван. Тишина была тяжелой, почти осязаемой. Экран ее телефона, лежащего на столе, вспыхнул — очередное уведомление.

Она знала, что там.

Десятое за сегодня. Пятисотое за месяц.

Макс не разделся. Он был в гоночном комбинезоне, расстегнутом до пояса, волосы слиплись от пота и воды. Он выглядел как поверженный король. Внезапно его ноги подкосились. Это не было случайностью — он намеренно, с какой-то пугающей торжественностью, опустился перед ней на колени.

— Макс, не надо… — прошептала она, пытаясь отстраниться.

Но он уже взял ее ладони в свои. Его руки, которые только что с железной хваткой держали руль, теперь мелко дрожали. Он склонил голову, пряча лицо в ее ладонях. Она почувствовала, как по ее коже потекло что-то горячее. Великий Макс Ферстаппен, четырехкратный чемпион, человек-машина, плакал навзрыд, уткнувшись в ее руки.

— Почему ты не можешь? — его голос был надломленным, сиплым от выпитого в баре лишнего бокала и выплаканных слез. — Я строю свою жизнь вокруг тебя. Каждое нажатие на педаль, каждый поворот — я делаю это, чтобы ты увидела, что я лучший. Чтобы ты поняла, что никто не полюбит тебя так сильно.

Он поднял на нее глаза. Красные, влажные, полные такой невыносимой преданности, что ей на мгновение стало больно дышать.

— Я каждый день говорю тебе это, — продолжал он, не отпуская ее рук. — Я пишу тебе, пока пальцы не немеют. Я ношу тебя на руках, потому что боюсь, что если ты коснешься земли, то просто уйдешь. Пожалуйста… дай мне хотя бы надежду на ложь. Скажи, что когда-нибудь это изменится.

Она смотрела на него сверху вниз — на этого сильного, властного мужчину, который сейчас добровольно уничтожил свою гордость у ее ног. Она медленно провела большими пальцами по его щекам, стирая слезы, но в ее взгляде не было той искры, которую он искал. Только глубокая, тихая печаль.

— Макс, — мягко произнесла она, и это «Макс» прозвучало как финальный приговор. — Ты можешь выиграть все гонки мира. Ты можешь носить меня на руках до конца жизни. Но ты не можешь заставить сердце биться быстрее, если оно молчит.

Он замер. Его голова снова опустилась на ее колени. Он не ушел, не вскочил в ярости. Он просто остался там, на полу, цепляясь за ее руки, как утопающий за обломки корабля, зная, что завтра утром он снова пришлет ей сообщение: