Лор лор

До того, как всё рухнуло, они были идеальной командой. Оливер, высокий блондин с вечно взлохмаченными волосами и карими глазами, горел как новогодняя гирлянда, и этот свет было невозможно не заметить. Он мог разбудить Теллера в четыре утра криком "Там такая аномалия! Ты должен это видеть!" и утащить его в самый опасный сектор, чтобы просто посмотреть, как искрит пространство. Теллер ворчал, пинал его под столом в столовой, называл идиотом, но внутри у него разливалось что-то теплое. Оливер был тем, кто учил его смеяться даже над проваленными миссиями. Помнится, как они застряли в лифте между уровнями из-за скачка напряжения. Три часа Теллер слушал, как Оливер пересказывает сюжеты всех фильмов, которые они смотрели, и почти слово в слово, дополняя это дурацкими шутками. Теллер тогда смеялся так, что болел живот, и чувствовал себя живым.

После того, как Оливера разорвало на его глазах, а сам он рухнул вниз..мир стал стеклянным. Теллер видел всё, но не чувствовал. Три месяца в медотсеке превратили его кожу в чужую обитель. Голоса затихли, но в голове осталась та липкая, туманная пустота, сквозь которую едва пробивался рассудок.

И теперь ему нужно было привыкать к Хайду.

Хайд был тихим, как тень. Двадцать семь, седина у висков и рваный шрам на щеке— следствие неудачного контакта с одной из тварей, как он коротко бросил при знакомстве. Он никогда не шутил. Никогда не хватал Теллера за плечо, чтобы показать какую-то ерунду. Вместо этого Хайд молча протягивал ему термос с чаем в холодных секторах и никогда не смотрел в глаза дольше секунды. Теллер знал, что Хайд тоже сломлен— смерть жены, долги, эта работа не для жизни, а для выживания. Но когда Оливер врывался в комнату и начинал с горящими глазами рассказывать все возможные сплетни, мир казался легче. С Хайдом же в комнате стояла только ватная, давящая тишина.

Теллер научился улыбаться. Это было просто: растянуть губы, чуть прищуриться, сделать вид, что он слушает инструктаж. Хайд однажды спросил его, как дела, и Теллер выдал стандартное "нормально", даже не вздрогнув. Он скрывал, что каждое утро его встречает тошнота от того, что в зеркале отражается уже не совсем он. Он скрывал, как дрожат его руки, когда они проходят мимо вентиляционных решёток. Но самое главное, он скрывал, что его сознание всё ещё живёт в том моменте, когда он прыгнул, а Оливер— нет.

В главном холле компании на стене висели портреты сотрудников, погибших при исполнении. Оливер смотрелся чужим в этом ряду. На его снимке он был живой, улыбался во весь рот, и казалось, что он вот-вот скажет что-то о галстуке, который ему завязали насильно для фотосессии.

Теллер стоял перед этим снимком уже десять минут. Вокруг ходили люди, стучали ботинки, кто-то кричал в рацию. Мир кипел, как и прежде. А Теллер просто смотрел в карие глаза Оливера и молчал. Внутри него не было слёз, не было крика. Была только огромная, выжженная пустота, которая разрасталась с каждым днем. Он хотел сказать ему что-то, но слова застревали в горле, как куски стекла. Он хотел спросить: "Зачем ты пошел первым?"— но лишь тихо вздыхал.

Хайд, проходя мимо, на секунду задержался, увидел побелевшие костяшки пальцев Теллера, сжатых в кулаки, и молча положил руку ему на плечо. Теплая, тяжелая ладонь на минуту прогнала холод. Теллер вздрогнул, но не обернулся. Он просто стоял, глядя на фотографию, и позволял себе одну маленькую, украденную у мира слабость.

Он знал, что должен привыкнуть. Что Хайд— это теперь его напарник, его тень и его вынужденная опора. Но каждая клетка его изменённого тела кричала, что привыкнуть— значит предать. И пока он стоял у этого портрета, время для него замирало. А Оливер продолжал улыбаться, такой же не прекращаемой, как та пустота в груди Теллера, с которой ему теперь предстояло жить.