Логика самосохранения бюрократии

Но откуда у бюрократической касты возникает эта мощная, непреодолимая логика самосохранения, что заставляет её действовать даже в ущерб провозглашенным целям социализма?

Корень этого явления не растёт из индивидуальной порочности её членов. Строить размышления на таком фундаменте - ошибка тех, кто занимается морализаторством. Корень явления лежит, конечно же, в объективном социально-экономическом положении. Бюрократия, по выражению Троцкого, является не независимым классом, а «привилегированной и командующей прослойкой», чьё существование напрямую зависит от специфических условий государства переходного периода: монополии на управление и хронического товарного дефицита.

В условиях экономической слабости, внешней угрозы и культурной отсталости масс управление обобществлённой экономикой и государством неизбежно концентрируется в руках специализированного аппарата. Постепенно этот аппарат начинает воспринимать себя не как технического исполнителя воли класса, а как непременный субъект управления. Его функция — администрирование — превращается в источник его власти. Любая попытка снизу — со стороны рабочих коллективов, профсоюзов, советов — влиять на управление воспринимается как покушение на саму основу существования этого слоя. Отсюда возникает борьба против рабочей демократии, независимой критики, ротации кадров и любых форм контроля снизу, в том числе борьба против всеобщего вооружения рабочих.

Помимо этого, в обществе, где сохраняется неравенство в распределении, доступ к дефицитным благам (просторное жильё, качественное питание, медицинское обслуживание, образование для детей, поездки за границу) становится материальным воплощением власти. Эти привилегии не являются «зарплатой» в капиталистическом смысле; они привязаны исключительно к занимаемой должности в иерархии. Потеря поста означает мгновенную потерю жизненного уровня. Поэтому для бюрократа сохранение своей позиции в аппарате становится вопросом физического выживания и социального статуса его и его семьи. Это порождает иррациональный, животный страх перед любым изменением, будь то политическая реформа, экономическая децентрализация в пользу «растворения» госфункций в массах или активизация масс. Стабильность системы тождественна стабильности его личного бытия.

К этой логике можно смело добавить логику бюрократического террора. Поскольку власть бюрократии не имеет легитимного основания в виде демократического мандата трудящихся, она по своей сути неустойчива и параноидальна. Это приводит к необходимости перманентно доказывать свою силу и устранять даже потенциальные угрозы. Террор становится для неё главной технологией управления. Он выполняет своею главную и второстепенную функциии: подавление и самодисциплина. Первая нацелена на подавление инакомыслия и оппозиции, в общем и целом на любую угрозу, способную опереться на массы. Вторая, идущая органически за первой, нацелена на выработку страха быть заподозренным в нелояльности, что заставляет чиновников соревноваться в демонстрации рвения и жестокости, ещё больше укрепляя репрессивный характер режима.

Эта система достигает своего совершенства, когда она не просто наказывает за неповиновение, а заставляет самого бюрократа стать соучастником, морально разорвать себя. Взяв очередной циркуляр или получив устный приказ, чиновник оказывается перед экзистенциальным выбором: совесть или самосохранение.

Следование совести — попытка саботировать приказ, апеллировать к высшим инстанциям — ведёт к немедленному клеймению бюрократа как «нелояльного элемента», «соглашателя» или «вредителя». Это путь к политической, а зачастую и физической ликвидации.

Выбор в пользу приказа — его буквальное, а часто и усердное исполнение — гарантирует выживание, карьерный рост и доступ к благам. Но это путь моральной кастрации и атомизации. Аппарат сознательно культивирует эту травму, чтобы окончательно порвать связь чиновника с его прежней классовой или просто человеческой моралью. Совершив один раз предательство своих убеждений, человек психологически привязывается к системе, которая это предательство оправдала и сделала нормой. Он уже не может её критиковать, ведь тогда ему пришлось бы признать своё собственное падение. Так бюрократ, спасая свою шкуру, сам становится винтиком репрессивной машины, укрепляя ту самую систему, которая его же и подавляет.

Этот внутренний разрыв и последующее моральное самоубийство являются важнейшим элементом селекции и главным орудием самосохранения касты. Она воспроизводится не только через назначения, но и через ежедневное духовное растление своих членов, превращая их в заложников системы, которые будут защищать её уже ради оправдания собственного существования.

Весь этот процесс приводит бюрократию к так называемой «корпоративной солидарности» и коллективной защите. Осознание общности интересов — сохранения монополии на власть, привилегии и страх террора — сплачивает аппарат в единое целое. Возникает система «круговой поруки», где разоблачение одного чиновника воспринимается как атака на всех, так как обнажает порочные механизмы системы в целом. Это заставляет аппарат покрывать ошибки, коррупцию и злоупотребления внутри себя, создавая единый фронт против внешнего давления — как со стороны масс, так и со стороны тех редких «честных бюрократов», которые пытаются бороться изнутри.

Таким образом, логика самосохранения возникает как прямой и неизбежный результат отчуждения функции управления от рабочего класса и материального воплощения этого отчуждения в системе привилегий. Бюрократия консервирует неравенство не потому, что она «злая», а потому, что она является его главным бенефициаром и продуктом. Её борьба за сохранение статус-кво — это, в конечном счёте, борьба за условия своего собственного существования, которые объективно входят в противоречие с движением к бесклассовому, коммунистическому обществу. И в то же время именно пролетариат, как формальная социальная база и источник легитимности этого государства, остаётся тем единственным фундаментом, на котором бюрократия вынуждена стоять и который вынуждена представлять, постоянно балансируя между необходимостью апеллировать к его интересам и своей реальной практикой подавления его самостоятельности. Это роковое противоречие — паразитарный слой, чьё существование зависит от организма, который он истощает, — и является ахиллесовой пятой всего строя, делая его исторически преходящим: либо паразит будет задушен здоровым организмом, либо он окончательно истощит своего хозяина, погубив и себя, и носителя.

Как мы видим, в логике вопроса о самосохранении бюрократии критически важна внутренняя селекция аппарата. Мы отмечали в полемике против «научного централизма», что в процессе становления иерархической организация, а в нашем случае монопольная государственная машина, вырванная из-под рабочего контроля, проводит жёсткий отбор. Выживают и продвигаются не самые принципиальные защитники интересов рабочего класса, а самые лояльные аппарату, наиболее гибкие к его интересам, умеющие «проводить линию», угождать начальству и поддерживать статус-кво. Аппарат, узурпировавший власть у Советов, для самосохранения должен отсекать элементы, ставящие под сомнение его монополию или пытающиеся вернуть политическую власть трудящимся. Выдвигаются те, кто воспринимает интересы аппарата (стабильность, контроль, расширение полномочий) как высшую ценность, а не интересы рабочего класса. Честный рабочий активист, попав в эту среду, либо отторгается системой селекции, либо сам усваивает её логику.

Эта система отрицательной селекции, отсекающая чуждые аппарату элементы, закономерно порождает слой, который в кризисный момент начинает видеть спасение не в углублении социалистических начал, а в их ликвидации.

Почему же рыночные реформы не разрушают, а трансформируют основу господства этого слоя? Заинтересованность возникает именно вследствие отрыва бюрократии от пролетариата и формирования её корпоративных интересов. Когда кризис системы (дефицит, недовольство масс, экономический застой) угрожает стабильности аппарата, часть бюрократии видит в рыночных реформах стратегию сохранения и легализации своего господства в новых формах:

• Административная власть превращается в экономическую собственность (номенклатурная приватизация).
• Контроль над распределением дефицита монетизируется в капитал.
• Партийно-государственная номенклатура эволюционирует в класс крупных собственников и олигархов.
• Привилегии легализуются как высокие доходы.

Таким образом, иллюзия «наследства» разбивается о реальность классового перерождения. Бюрократия, черпая кадры из пролетариата, под воздействием системы селекции, террора, привилегий и отчуждения управления формируется как слой с антагонистическими интересами. Рыночные реформы становятся для неё инструментом не укрепления социализма, а конвертации отчуждённой политической власти в незыблемое экономическое господство нового класса собственников, в который стремится превратиться сама бюрократия.

Как происходит реставрация?

Однако возникает закономерный вопрос: где же у этой, казалось бы, монолитной бюрократической системы образуется та самая брешь, через которую прорываются рыночные реформы, ведущие к реставрации капитализма? Ответ кроется в диалектике внутренних противоречий деформированного социализма, прежде всего в точке пересечения сохраняющегося «буржуазного права» в распределении, хронического дефицита и корпоративных интересов самого бюрократического слоя – понимаемого широко, как государственные (партийные руководители, ведомственные чиновники и пр.) и промышленные (директора, управляющие, хозяйственные руководители и пр.) чиновники.

Хронический дефицит, неизбежный спутник распределения по труду («буржуазного права») на ранних этапах социализма, усугубляемый трудностями оторванного от масс планового управления сложной экономикой, создаёт плодородную почву для теневых отношений. Бюрократия, контролирующая рычаги распределения (фонды, лимиты, разрешения) и производства (распоряжение ресурсами и продукцией), неизбежно оказывается в роли «распределителя дефицита». Это положение открывает широкие возможности для злоупотреблений: использования служебного положения для личного обогащения или корпоративной выгоды (в рамках ведомства, региона, предприятия) через доступ к дефицитным ресурсам. Функционеры аппарата де-факто втягиваются в нелегальные или полулегальные рыночные отношения, где административная власть и доступ обмениваются на материальные блага. 

Именно здесь, в этой паразитической прослойке, укоренённой в распределении и управлении производством, зарождаются первые, назовем их условно, «квази-капиталисты» – лица, которые, не владея формально средствами производства, распоряжаются благами, меняют их, накапливая теневой капитал и связи. Возникает мощная материальная заинтересованность значительной части бюрократии в легализации рыночных механизмов, которые позволили бы открыто монетизировать их привилегии и контроль. Этот процесс носит постепенный, эволюционный характер: от мелких злоупотреблений и бартера – к формированию устойчивых теневых сетей и неформальных рыночных структур, которые со временем начинают требовать легального статуса.

Но почему же бюрократия не может (и не хочет) одномоментно обрушить плановую экономику, а растягивает этот процесс на десятилетия? Причина – в глубокой двойственности её положения. Плановая экономика, несмотря на все свои противоречия и деформации без рабочего контроля, остаётся материальной основой существования и воспроизводства самого бюрократического слоя. Она:

1. Является источником привилегий: статус, доступ к дефициту, спецснабжение, власть над распределением – все это произрастает из административно-плановой системы. Резкое её уничтожение подорвало бы саму базу привилегий раньше, чем успели бы сформироваться полноценные рыночные механизмы их замещения.
2. Обеспечивает легитимность (пусть и формальную): бюрократия правит от имени социализма и рабочего класса. Стремительный демонтаж плановой основы, идентифицируемой с социалистическими завоеваниями, мгновенно лишил бы её идейного оправдания и мог бы спровоцировать массовое восстание трудящихся, чьё положение при резком переходе к рынку неминуемо ухудшилось бы катастрофически. Иначе эту мысль можно сформулировать так: обеспечение легитимизации под страхом пролетарского политического восстания.
3. Гарантирует социальную стабильность (в привычных формах): план, даже неэффективный, обеспечивает определённую предсказуемость, занятость, социальные гарантии. Резкий слом грозит хаосом, который бюрократия не могла бы контролировать и который угрожал бы её собственному господству.
4. Требует времени для консолидации и трансформации: номенклатуре нужно время, чтобы подготовить почву идеологически («совершенствование хозяйственного механизма» ), адаптировать аппарат, сформировать коалиции реформаторов внутри себя и, главное, обеспечить бесконфликтный перевод административной власти в частную собственность. Нужно вырастить достаточный слой «квази-капиталистов» и создать правовые механизмы приватизации.

Потому процесс носит характер, можно сказать, «контролируемой эрозии»: бюрократия, сохраняя формальные рамки плана и социалистическую риторику, постепенно, шаг за шагом (через «хозрасчёт», «кооперативы», «аренду», «малую приватизацию», «либерализацию цен») ослабляет плановые начала, легализует в той или иной степени рыночные отношения, создаёт правовые лазейки для перекачки ресурсов в частные руки и, в конечном счёте, для приватизации ключевых активов самой номенклатурой. Это позволяет ей минимизировать риски для своей власти и привилегий на переходном этапе.

Параллельно, когда плановая экономика сталкивается с объективными трудностями (снижение динамики, технологическое отставание, нарастание диспропорций), узурпировавшая политическую власть бюрократия сталкивается с острым кризисом легитимности. Ей срочно требуется объяснение провалов и выход из тупика, не угрожающий её господству. В этих условиях рыночные реформы преподносятся как «рациональное совершенствование» или «повышение эффективности через экономические стимулы». Технократическое крыло бюрократии видит в рынке удобный инструмент для снятия с себя ответственности за провалы плана, перекладывания рисков и издержек на предприятия и население, а главное – для легальной трансформации своего административного могущества в полноценную экономическую собственность («номенклатурная приватизация»). При этом, как учил Маркс, наши потребности историчны и формируются обществом. Успехи экономики при условии политического отрыва от масс не ослабляют, а обостряют аппетиты бюрократии, заставляя её всё оголтелее держаться за привилегированные места и источники доступа к благам. Кризис же плановой системы не ведёт к отказу от привилегий, но толкает бюрократию искать новые способы их сохранения и легализации сначала в рамках плановой экономики. Но, исчерпав лимиты задыхающейся плановой экономики, она неизбежно начинает смотреть в сторону рыночных реформ, на которых будет настаивать выращенная в аппарате когорта реформаторов во всех сферах.

Наиболее ортодоксальные и кровожадные сталинисты будут требовать «новый 37-й», громче всех кричать о заговорах и чистках. С их примитивно-заговорщическим пониманием истории они искренне верят, что стоит лишь найти и расстрелять «вредителей» — и механизм плановой экономики вновь заработает как швейцарские часы. Они неспособны понять, что их слепая вера в террор как в панацею является не решением, а симптомом самой болезни, окончательным и бесповоротным идеологическим и теоретическим банкротством.

Ирония судьбы заключается в том, что их призывы не спасают систему, а, наоборот, ускоряют её разложение. Террор, будучи слепым орудием в руках аппарата, пожирает в первую очередь не приспособленцев, а самых принципиальных и преданных идее кадров — тех, кто мог бы искренне бороться за её оздоровление. На их месте остаются серые, лояльные функционеры, чей главный талант — умение выживать, а их показная «ортодоксальность» — лишь риторическая ширма, прикрывающая интеллектуальную пустоту и карьеризм. В атмосфере всеобщего страха, которую они же и культивируют, любая критика, любое сообщение о реальных проблемах воспринимается как «вредительство». Аппарат начинает производить исключительно «приукрашенные» отчёты, скрывая кризис до тех пор, пока он не обрушится лавиной. Таким образом, сталинисты, требуя репрессий, сами закладывают мину под систему, лишая её последней возможности к обратной связи и своевременной корректировке.

В конечном счёте, призыв к террору — это открытое признание правящей касты в том, что у неё не осталось никаких иных инструментов управления, кроме насилия. Она не может убедить, не может организовать, не может эффективно планировать — она может только стегать кнутом. Это агония режима, исчерпавшего все творческие потенциалы. Кровожадность сталинистов — это сила троглодитов с соответствующим умом, и эта сила есть последнее прибежище слабости и невежества, самый эффективный механизм по выращиванию того самого беспринципного слоя «реформаторов», который в конечном счёте и похоронит социалистические завоевания, приватизировав их в своих интересах.

Критически важно понимать, что сама возможность такой узурпации и постепенной трансформации власти была бы немыслима без предшествующей идеологической гегемонии, приведшей бюрократию к руководящим постам (как это произошло в СССР, КНДР, Китае). На начальном этапе, опираясь на авторитет революции, бюрократия (или её ядро) может ещё искренне идентифицировать себя с социалистическими целями и пользоваться доверием масс. Однако, монополизируя управление, т.е. политически отстраняя пролетариат от власти, она шаг за шагом начинает адаптировать революционные принципы к задачам сохранения и укрепления своей власти, совершая идеологические и практические «зигзаги» то влево, то вправо (как, например, зигзаги в вопросе о коллективизации (“врастание кулака в социализм”), или в вопросах революций в Германии, Китае, Испании). Эта адаптация выражается в подмене рабочей демократии «партийным руководством», массовой инициативы – «административным ресурсом», а классового содержания политики – абстрактными лозунгами «государственного интереса» и «стабильности».

Откуда берётся власть бюрократии?

Говоря об СССР, этому процессу внутреннего перерождения в огромной степени способствовали тяжёлые поражения пролетарских революций в международном масштабе (Германия 1918-1923, Венгрия 1919, Китай 1925-1927, Испания 1936-1939 и др.). Каждое такое поражение усиливало изоляцию первого рабочего государства, обостряло чувство «осаждённой крепости» и подталкивало к сверхцентрализации ресурсов и власти в руках партийно-государственного аппарата для выживания в капиталистическом окружении. Необходимость форсированной индустриализации и милитаризации в этих условиях легко оправдывала откладывание демократических принципов и «временное» усиление административно-командных методов. Поражения революций на Западе и Востоке подорвали веру в скорую мировую революцию как условие построения социализма, что открыло путь для теоретического обоснования курса на построение «социализма в отдельно взятой стране» – концепции, которая идеологически закрепляла смещение фокуса с международной классовой борьбы на укрепление национального государства и его бюрократического аппарата как главного гаранта «социалистических завоеваний».

Этот процесс неизбежно сопровождался нарастающей усталостью и апатией масс, разочарованных в возможности реального влияния и обескровленных не только внутренними трудностями, но и трагедиями поражений международного рабочего движения. Их отстранение от активной политической борьбы создавало идеальные условия для дальнейшего усиления бюрократического всевластия и окончательного отрыва аппарата от класса, чьи интересы он якобы представлял.

Усугубляет ситуацию глубинный процесс отчуждения. По мере монополизации функций управления и отрыва от рабочего класса бюрократия неизбежно утрачивает классовое сознание и понимание социализма как системы власти трудящихся. Её мышление всё более определяется категориями «управленческой эффективности», «стабильности системы» (то есть сохранения собственного господства) и технократической рациональности. Рыночные механизмы начинают восприниматься не как антагонистичная социализму сила, а как нейтральный инструмент для поддержания управляемости и «эффективности». Бюрократия перестаёт видеть в товарно-денежных отношениях и частной собственности классовую угрозу именно потому, что сама уже не идентифицирует себя с пролетарской властью. Она готова пожертвовать «излишним», с её точки зрения, политическим контролем масс ради сохранения своей власти и привилегий в рамках новой, рыночно-ориентированной модели.

Наиболее разрушительный эффект возникает там, где формируются компрадорские интересы. Часть бюрократии, особенно связанная с внешнеэкономическими связями или ориентированная на западные стандарты потребления, видит свою выгоду в прямой интеграции в мировой капиталистический рынок. Для неё рыночные реформы (либерализация, открытость, приватизация) – это прямой путь к превращению бюрократического статуса в статус крупного собственника и к сращиванию с транснациональным капиталом. Интересы этой группы напрямую совпадают с интересами полномасштабной реставрации капитализма.

Таким образом, брешь для рыночных реформ образуется постепенно, из самой сердцевины противоречий системы. Постепенность процесса проявляется в том, что материальная заинтересованность в монетизации привилегий, порождённая дефицитом и «буржуазным правом», сначала создает слой «квази-капиталистов» из числа гос- и промчиновников, паразитирующих на распределении. Затем, подпитываемая кризисом плановой системы (который толкает бюрократию не к отказу от привилегий, а к поиску новых форм их спасения) и обостряемыми общественным развитием аппетитами, эта заинтересованность перерастает в идеологический соблазн рационального решения проблем через рынок. 

Утрата классового содержания власти и формирование корпоративных интересов бюрократического слоя в целом завершают картину. Всё это создает мощный внутренний импульс для постепенных, но необратимых преобразований, ведущих не к углублению социализма, а к его демонтажу. 

Бюрократия, возникшая как необходимый и неизбежный инструмент управления в переходный период, но не подконтрольная массам и не стремящаяся к своему отмиранию, закономерно эволюционирует в главного агента реставрации, используя кризисы и поражения для укрепления власти. Далее бюрократия выдавливает максимум из плановой системы, подвергая её со временем административной анархии. Далее, когда исчерпываются силы планового хозяйства, наступает период кризиса власти, где бюрократия использует рыночные реформы для трансформации своей политической власти в экономическое господство класса собственников.